Выставочный зал

 

 

 

ВОСТОРЖЕННЫЙ МИР

(Леонид Шемелев. Штрихи к портрету)

 

 

        Леонид Дмитриевич Щемелев, Народный художник Беларуси, живописец, милостью Божьей – человек очень покладистый, спокойный и рассудительный.

Ранним утром, в любую погоду, он прогуливается в нашем дворе и я, пробегая мимо, непременно останавливаюсь перекинуться парой слов, поскольку его рассуждения об искусстве и о жизни, отличаются глубиной, интеллигентностью, доброжелательностью. Даже после краткого разговора с ним, в душе появляется некое ощущение, что приобрел больше, чем отдал.

        Единственный раз был свидетелем, что за его мягкостью и интеллигентностью, упрятана гранитная скала, которая, хоть и не имеет острых граней, округлая, обточенная, наполовину укрытая грунтом, первозданно тверда, твердостью жизненных принципов и убеждений, накопленных годами. Произошло это в обстановке совершенно неприспособленной для проявления твердости и принципиальности – на банкете после открытия выставки. Молодой искусствовед, человек дельный, но горячий, отстаивая свою точку зрения, сказала, что все белорусское искусствоведение зиждется на кадрах, оперившихся в школах Петербурга и Москвы.

        - Это не совсем так, - возразил Леонид, и мягко, в присущей ему манере, посетовав на слабость белорусской критической поросли, очень четко и точно определил, что выходцы из вышеназванных российских школ, слабо представляют себе процесс развития белорусского искусства, очень приблизительно - его генеалогию и поэтому искренне считают, что никаких белорусских корней у нашего искусства не существует, что все, что имеем сегодня, искусственно привнесено и пересажено на белорусскую почву, во времена не столь отдаленные. Очаровательный искусствовед, пыталась возражать…

-                    Одну минуточку, я не закончил, - мягко прервал ее Леонид, и продолжил мысль, легко и изящно оперируя фактами, терминами, именами…

В этом его: «Одну минуточку…», неожиданно проявилась округлая, но твердая, основательно вросшая в грунт убежденности, гранитная поверхность.

Я мысленно ему аплодировал, слегка сочувствуя молодому специалисту от искусствоведения, со всего маху, наскочившему на гранитную скалу, упрятанную в мягкую, поросшую зеленью почву. После такого удара ломаются оси экипажей, подвески автомобилей, принятые на веру, критически не осмысленные убеждения…

…В мастерской Леонида, совершенно волшебно пахнет свежей краской, стоит чуть раздражающий аромат растворителя, холста и подрамников. Я не зря сказал «свежей краской» – после утренней прогулки – работа в мастерской, ежедневная, обязательная. Стены большущей студии вплотную завешены этюдами, картинами – законченными и теми, что в работе. Вначале, кажется, тебя оглушает разноголосье, разнотемье, пестрота палитры, потом понимаешь – для него нет тем важных и менее важных, для него все в этом мире немыслимо интересно, все чрезвычайно важно и, - еще чуть погодя, становится ясно – для него нет задач невозможных, задач не по плечу. Это приходит с мастерством, когда истер о палитру и холст не одну сотню кистей, когда не думаешь мучительно, как это сделать, а просто делаешь, зная, что не получиться, так как ты видишь, как чувствуешь – не может. Это происходит тогда, когда проблемы техники, освоенные и переработанные внутри, уходят на второй план, когда понимаешь – тебе доступно и подвластно  все, или почти все!..

Это ощущение вторичности техники, возникало у меня не раз у работ больших мастеров, причем проклевывалось оно не только при встрече с произведениями живописи, графики, скульптуры, но и при встрече с мастерскими произведениями литературы, музыки. Особенно поэзии, когда видишь, как слово, неожиданно поставленное в неожиданном месте, являет себя единственно возможным, единственно правильным и останавливаешься, оглушенный, - Господи! Как просто, как точно – ни прибавить, ни убавить…

Ощущение всеподвластности материала, неединожды посещало меня, когда наблюдал за работой учителя Леонида – неповторимого Виталия Цвирко. Он говорил, - О чем вы… Я могу половой шваброй мазнуть по холсту пару-тройку раз, потом взять кисточку первого номера, поставить точку и, - будьте любезны!..

Мастер бравировал?..

Да, нет!.. В его браваде была уверенность в себе, долгие, не видимые посторонним поиски. Бог дает тем, кто ценит его дар и относится к нему с уважением…

-                    Пацанами, на практике, взвалив на себя этюдники, - подхватывает разговор об учителе Леонид, - тащились за десять километров в поисках «видов», а Виталий Константинович, тем временем, хорошо выспавшись, выходил из дома, пристраивал подрамник на ближайшем заборе и писал всласть, обнаруживая немыслимую красоту в том, мимо чего мы проскочили впопыхах…

И далее, после короткой паузы:

-                    Абсолютно уверен, талант и педагогическое мастерство Виталия Константиновича Цвирко, либо не заслуженно забыты, либо не оценены по достоинству (вот откуда твердость в полемике с искусствоведом)… Без него, не состоялись бы многие художники. Более того, не было бы Цвирко – не было бы Белорусской высшей школы  живописи… Удивительно, многие художники, занимая кафедру, считают, что с них искусство и начинается, что до них никого и не было…

Табуля раса!.. Чистая доска!..

Но, какие были мастера, какие педагоги!..  Лев Маркович Лейтман – первый мой учитель в Минском художественном училище в 1947 году приходил на занятия с рюкзаком дров, в мастерских было безумно холодно… Когда появилась статья в печати, в которой парторг Союза художников обвинял его в «мелкотравчатом подражательстве буржуазным космополитам», Лев Маркович пожал плечами, - Ай! Мальчики, кто его знает, что такое буржуазный космополит… Но, может, человек так думает… Ну, за работу, за работу…

-                    Леня!.. (Прошу прощения, это не амикшонство, просто мы очень давно знакомы с Леонидом) Но, почему ты не преподаешь в Академии искусств?..

Улыбается весело, но как-то, слегка растерянно:

-         Так, не зовут!..

Понимающе ухмыляюсь в ответ:

-         Понятно!.. Как говорится, вопросов больше не имею…

Резко меняю тему:

-                    Скажи, пожалуйста, у тебя есть какое либо заветное местечко, куда ты ездишь писать, или тебе все равно?..

-                    Вообще то, все равно, хотя чаще всего езжу с зятем в деревню, где у него дача, или на Нарочь, к друзьям…

Здесь Леонид Дмитриевич вступает на зыбкую тропинку, поскольку окрестности прелестного белорусского озера мне хорошо знакомы с детства и мы долго оцениваем достоинства пейзажей, писанных с нарочанской косы, со стороны бывшей деревни Купы, со стороны Занарочи…

Это бесконечно увлекательный разговор, в нем появляются  знакомые нам обоим персонажи и Исаак Давидович, и Алексей Глебов. Их хохмы, подначки, розыгрыши…

-                    Леня, я обратил внимание, с какой любовью и как часто ты пишешь лошадей?..

-         Я, ведь, кавалерист…

-                    Ты!.. Кавалерист!.. Я был уверен, что твоя военная судьба связана с морем …

Леонид  улыбается, взглянув на тыльную сторону ладони, с татуировкой, - Нет, это грехи детства… Наш дом в Витебске был в пятидесяти метрах от реки… Лето, пляж, время лихое… В 41, когда меня не приняли в художественное училище, пошел в армию, в пехоту… В 44 после тяжелого ранения перевели в кавалерию, там и дослуживал до дембеля в 47, потом в Минск, в художественное училище, в 1953 - институт, а любовь к лошадям осталась… И сейчас часто езжу в Ратомку, тянет в седло, к лошади… Говорят, что даже способ лечения такой есть – иппотерапия, общение с лошадью, удивительно благородным животным. помогает не оскотинится…

-         Ну, ты же от всех разборок всегда в стороне…

-                    Недавно приезжал в мастерскую мэр Минска… Некто из его свиты завел разговор о том, что кому-то я «перекрыл кислород», кому-то мешаю работать… Поинтересовался, кому? Он назвал имя художника, с которым я и не знаком почти. Так рождаются легенды, мифы, сплетни… Мне нет оснований, с кем-то бороться, кому-то, что-то доказывать. Я – есть я! Такой,  какой есть! И, что бы, кто ни говорил – свое имя в историю белорусского искусства, я вписал. Зачем мне сплетни, разборки, выяснения, кто лучше, кто хуже – дал бы Бог, время сделать то, что хочу сделать…

-                    А, как ты на жизнь зарабатываешь?..

-                    Работаю много, много пишу, много продаю… Продаю через галереи, через салоны, так мне удобней, они сами налоги считают, - засмеялся, - Знаешь, когда я был самым богатым? Когда после окончания института, получил свой первый гонорара и на Рабкоровской улице построил себе мастерскую. Шикарный был сарай четыре метра на шесть – сколько там друзей перебывало, сколько картин написано, там жил, там работал… Жалко, снесли сарай!

А, вообще, скажу тебе вот что – рождается художник тогда, когда ощущает в себе восторг от красоты мира, и умирает тогда, когда исчезает этот восторг в душе его. Заметь, не всегда эти два события совпадают. Умрет восторг и удивление, а человек тлеет и тлеет, при этом,  почему-то продолжая называть себя художником.

 

                                               О. Белоусов