Выставочный зал

ЛИНИЯ, НАЧЕРТАННАЯ НА ПАПИРУСЕ…

Когда доводится быть во дворце искусств, что на улице Захарова, непременно доставляю себе удовольствие потолкаться у книжного развала в вестибюле. Не знаю, по какой причине, благодаря чьей фантазии, однако книги здесь подобраны со вкусом и толком. И поэзия, и философия, история и шикарно изданные художественные альбомы и монографии. Чувствовали ли вы это непередаваемое ощущение, когда берешь в руки книгу, раскрываешь ее, переворачивая нежными пальцами, слегка слипшиеся страницы, узнаешь слова, которые читал когда-то, но сегодня, сейчас видишь их, словно, заново, набранные другим шрифтом, непохожие на себя, свеженькие, как юные лейтенанты на выпускном балу, стоят они в рядок, в строках, как в строю - «готовые и к смерти, и к бессмертной славе». Задумывались ли вы когда-либо о том, что книги – это дверцы в иные миры, которые безуспешно ищут ученые и писатели фантастического жанра. Мечтается им, что где-то в таинственных местах, подчиняясь волшебным заклинаниям существуют, открываются таинственные дверцы, ведущие в иные, параллельные миры, где все не так, как у нас, где жизнь иная, где мир заполнен приключениями, где люди честны и благородны, любовь испепеляюща, где можно принять участие в давно завершенных сражениях, проникнуть в глубины мироздания, где инвалид, может стать богатырем, робкий – храбрым, некрасивый - писаным красавцем, где исполняются все таинственные и вычурные желания и причуды человеческой фантазии. Незачем, право, искать эти дверцы – вот они, вокруг нас, на полках библиотек, на стеллажах книжных магазинов, дома – на столе, на комоде, на кресле… Где только не встретишь раскрытую книгу у постоянно увлеченного путешествиями по времени и по фантазии, читающего человека. Когда-то, помню, издание книги было событием. Ее ждали, предвкушали, готовились ко встрече с нею. Занимали очереди с ночи, чтобы к открытию магазина успеть оформить подписку, или приобрести свежий экземпляр, только что отпечатанного тиража. Книгу искали, как любимую девушку, про которую знаешь, что она существует, обитает где-то – далекая, незнакомая, но желанная. Знаешь, что жить без нее не сможешь, прервется жизнь, не будет в ней ни смысла, ни радости. В книгу окунались, как в омут. Влюбленные и очарованные мы делились своими восторгами, встретившись на улице, в аудитории, в трамвае, в знаменитой и незабвенной курилке в цокольном этаже Ленинки. В букинистических лавках толкались у прилавков, как алкоголики по утрам за первой кружкой пива. Руки дрожали, перебирая пожелтевшие, хрупкие странички, на которых изысканнейшей приправой услаждали глаз «ери» и «яти» старорежимного правописания. И, пожалуй, каждый читатель сохранил в памяти свою первую, детскую книгу, подаренную родителями. Помнит, как, еще не умея читать, подолгу разглядывал картинки, фантазируя и придумывая приключения, которые таились в книге, манили к себе и завлекали в прекрасные миры детской фантазии. Два человека, два автора были поводырями в этих мирах – тот, кто написал книгу и тот, кто ее нарисовал. Иногда, совершенно случайно, находишь потрепанного Маршака, или братьев Гримм, или Тиля Уленшпигеля и умиляешься, как будто вернулся в неповторимое, милое, счастливое время, где папа и мама были молодыми, где сам ты еще умел искренне восторгаться и радоваться незамысловатым открытиям, которые таила в себе КНИГА. Рисунки в книге, как много, когда-то они для нас значили, как будто включали волшебный фонарь, оживляющий в нашей фантазии и далекие страны, и давние времена. Вот и я недавно, перекладывая в книжном шкафу дорогие мне книги, наткнулся на прекрасно изданную в 1994 году «Песню песней Соломоновых». Наткнулся и, отложив все срочные дела, присел у шкафа на коврик и не поднялся пока не перечитал все: на русском и на белорусском в переводе Василя Семухи, вот только на английском прочесть не смог, а жаль – не знаю ничего полезней для человека пишущего, чем сравнивать тексты различных переводов, следить за тем, как ищет автор адекватное слово на родном языке, как строит фразу, стараясь передать стиль, дух и аромат оригинала. Нет, ребята! Это увлекательнейшее занятие. А в этой книге были еще и иллюстрации, сделанные замечательным мастером Арленом Кашкуревичем. Песни царя Соломона – странная и неожиданная вставка в суровый, в общем то, текст Ветхого Завета. Они все проникнуты таким счастьем полноты любви, ее плотской составляющей, так откровенны их сравнения, так точны и многослойны метафоры, так легко возвышенно и одновременно воздушно, текут в них стихи… Я представляю, какое наслаждение было для художника иллюстрировать эти вечные тексты. Я следил за упругой линией и, казалось, что рисовал мастер не стальным пером, а тонко очиненным тростником и не по бумаге, а по папирусу. Я наслаждался нечаянными брызгами, которые впитал в себя этот, якобы, древний папирус, уверенными линиями, которые он сохранил для нас, как свидетельство страсти и увлеченности художника, его волнения, его очарования той красотой, которую создал, используя только два цвета – девственно белый, папируса и черный – упругой и стремительной линии. Конечно же, никакого папируса у художника не было – это всего лишь плод моей фантазии, был обычный ватман. Не было, видимо, и тростника из дельты Нила, хотя… Судя по линии, допускаю, что мог он рисовать и тростинкой – пусть выращенной не на берегах вечной реки, а где либо поближе к родным пенатам. Имеет ли это значение? Главное ведь то, что у меня, да и у любого, кто любовался этими иллюстрациями, возникала абсолютная уверенность в том, что вот так все и было в те изначальные времена человеческой истории. Такая была одежда, такие пейзажи, так вилась виноградная лоза, такие, исполненные очарования и благородства были лица людей, так раскованны и легки были жесты. Сколько молодости и восторга в этих рисунках, созданных всего (всего!) десять лет назад. Я любовался этой прекрасной книгой, изданной, кстати, минским издательством «Мастацкая літаратура» и вспоминал свой последний визит в мастерскую мэтра. Вспоминал потрясающую серию его офортов, которые сам для себя я назвал «Одиночество». Ласковый средиземноморский ветерок любовных песен царя Соломона, сменился промозглыми осенними порывами, срывающими с ветвей последнюю листву. Этот стылый ветер раздувает полы черных, глухих пальто, выстуживает тело стариков, населяющих, да, полно, не населяющих, а затерявшихся в одиночестве на этих рисунках. Ветер почти осязаем, его стон слышен и ощутим, он сбивает с ног, срывает головные уборы, развевает седые, ослабшие волосы. И вместо кучерявых, замысловато завитых виноградных лоз – оголенные, озябшие голые ветви. Вместо обнаженных юных тел – тяжелые, окатанные ветром, округлые темные силуэты. Старость, старость - и никакого просвета, никакой надежды… Только длинное, бесконечное одиночество и безысходность. Я знаю – прерогатива старости – мудрость и успокоенность. Но в фигурах стариков на рисунках Арлена Кашкуревича не было успокоенности, была растерянность, недоумение и робость. Что может быть более щемящим, чем робость старости, робость одиночества, робость утерянного достоинства. Всего лишь десять лет разделяют эти работы, а кажется – целая жизнь, целая историческая эпоха. Вот ведь в чем мастерство художника, впрочем, как и мастерство поэта, мастерство актера, музыканта – вжиться в образ, прочувствовать его в душе своей, выплеснуть чужое горе, как свое. Может быть, написал бы я о замечательном белорусском художнике Арлене Михайловиче Кашкуревиче, как-то иначе, нашел бы какие-то иные слова, порассуждал бы с удовольствием о каких-то иных его работах, благо, за долгую жизнь в искусстве наработал он немало. Однако, как-то так все сошлось-сбежалось, вначале знакомство в мастерской с его почти трагической «стариковской» серией, потом неожиданная встреча с давно любимой, удивительно красивой и молодой книгой – экий, однако, контрапункт, никакому драматургу не приснится, - все выстроилось в неразрывное смысловое и чувственное единство, в котором – ни убавить, ни прибавить – суть и соль жизни, ее начало и конец, любовь и смерть, единение и одиночество. Человек должен жить напряженной эмоциональной жизнью. Тогда ему интересно, тогда его чувства упруги, тогда мозг не ленив, а сердце отзывчиво. И именно такие столкновения чувств, столкновения ощущений и переживаний, как случились со мной во время встречи и размышлений над работами Арлена Михайловича делают жизнь полной, заставляют чувствовать чужую боль, как свою, заставляют страдать и через душевное страдание приводят к пониманию, умиротворению и милосердию. Однако вернусь к книжному развалу, что во дворце искусств. С него начал я свои заметки, отвлекся по дороге, однако, следуя законам жанра, следует, пожалуй, продолжить прерванную нить. У этого развала я не видал ни одной белорусской книги. Может быть, глядел не на те, разглядывал ведь изысканные, красивые, редкие. Искал имена, которые в моей юности были недоступны, а сейчас – вот они, в отличных переплетах, на прекрасной бумаге, с изумительными иллюстрациями. И вкус есть у издателей, и знания, и понимание того, что читатель вовсе не дурак, что предлагать ему следует изысканные «блюда». Пусть не сразу, но они будут востребованы, найдется читатель и ценитель, который возьмет эту книгу дрожащими от восторга руками, нежно погладит по обложке, откроет на случайно выбранной странице и с тихой улыбкой удалится в один из фантастических параллельных миров человеческого гения. Ну, в самом деле, не зря же наша страна, когда-то слыла самой читающей в мире. Не могла же исчезнуть, пропасть тяга к чтению, тяга к знаниям! И школа книжной иллюстрации была у нас замечательной. И в этой школе был отличный класс, белорусский, в котором и преподавали и учились одновременно замечательные книжные графики, люди умеющие читать и видеть прочитанное, умеющие рисовать тростником мастерства на папирусе фантазии. И вот, стою у книжного прилавка и сам себя спрашиваю, - Ну, почему, среди этого великолепия нет книг нарисованных Арленом Кашкуревичем, книг нарисованных Георгием Поплавским, Натальей Поплавской, Сергеем Волковым, Александром Зименко, Николаем Селищуком, Георгием Скрипниченки… Собственно, зачем перечислять имена тех, кто мог бы и должен был быть среди соавторов замечательных книг. Их - нету! Мне возразят белорусские издатели, приведут цифры и аргументы, укажут на дипломы и призы международных выставок и ярмарок. Я с ними соглашусь, и припомню даже, что слыхал о трудностях, которые переживает белорусское издательское дело, но напоследок, отвлекаясь от объективных сложностей, от налоговых ставок, цен на бумагу, полиграфические услуги, и тому подобное - задам вопрос, который гложет меня и, на который не знаю ответа, - Почему художник европейского уровня, удивительный мастер книжной иллюстрации, тончайший ценитель прекрасного так тяжело, так горько размышляет о холодном ветре, срывающем последние листья с деревьев, о голых сухих ветвях, об одиночестве и неприкаянности… Олег Белоусов.