ГЛАЗА В ГЛАЗА
Передо мной стоит очень непростая задача – рассказать о человеке, которого не встречал ни разу в жизни. Юнис Сндгазин, умер, прежде чем я услыхал его имя…
Хотя, что-то о нём я, конечно, слыхал, какие-то слухи о гениальном мальчике, который учился в начале шестидесятых, в БГТХи, был не понят, не признан, куда-то уехал, пропал – среди нас, тогдашних студентов, ходили. Но слухи эти были очень невнятны, передавались почти шёпотом…
Я встретился с его работами много позже. Это была встреча – как ожог. Рисунки, сделанные карандашом, пером, на обыкновенной писчей бумаге, странные, необычные, откровенные, как исповедь – пугали и притягивали. Они были удивительно созвучны всем нашим, тогдашним поискам, метаниям, недоумениям, вопросам, которые перед нами стояли и, на которые мы не умели найти ответа.
Папку с его рисунками, показал мне бывший однокурсник Юниса – Анатолий Зайцев, талантливый график, работающий в основном в технике ксилографии.
И я заболел. Рисунки Юниса вошли в мою жизнь, мучили, не давали покоя, равно как, и трагичная судьба его.
Я долго жил с этой болью, пока не понял, что-то нужно делать, как-то с этой болью следует бороться. Выход был один – рассказать об этом человеке, реконструировать его внутренний мир, попытаться пересказать своими словами то, что терзало душу.
Я решил сделать мультипликационный фильм, основанный на его рисунках.
Вот тогда состоялась наша с ним встреча. Встреча с глазу на глаз. Встреча, позволявшая беседовать неспешно, по ночам, ничего не скрывая, постепенно углубляясь в ту бездну, которая открывалась в стремительных штрихах его рисунков, разгадывать, сопоставлять, развитие темы, складывать фразы из разрозненных, на первый взгляд, слов, вскриков, стонов…
Тогда открылся безбрежный, тёмный, мятущийся мир души непонятого и вопрошающего, молящего о милосердии юного человека.
Художник, в своём творчестве, всегда должен быть предельно откровенен, искренен до мазохизма. Юнис пошёл дальше – он построил свой мир, он исследовал бездну, которая существовала в его душе.
Когда-то Анджей Вайда сделал потрясающий фильм-реквием – «Всё на продажу». Фильм о своём друге, блестящем и трагическом актёре Збигневе Цыбульском, ныне известном только специалистам, историкам кино. Это был «культовый» актёр, экранные образы которого переплелись с его собственной судьбой столь неразрывно, что превратились собственно в судьбу, продиктовали и даже конец замечательного актёра.
Вайда был беспощаден. Он препарировал душу своего друга, свою душу, душу поколения. Он не щадил никого – ни любимых Збигнева, знаменитых актрис, заставляя играть самих себя в этом фильме-стриптизе. Ни друзей, в своём стремлении к успеху, попирающих ногами этого нежного, требующего от близких, от общества чего-то непонятного и странного - человека…
Вайде было легче – он бросал слова упрёка, обвинял других. Он «копался» в чужих душах, давая себе возможность оценивать и обвинять не только себя, но и – других…
У Юниса такой возможности не было. У него была только его душа, с ней он и разбирался.
Всё, что осталось после него, все его рисунки, делятся на насколько циклов. Циклов разочарований и безысходности.
Вначале – мать…
Прикосновения, протянутая рука, нежность, вера…
Но появляется мужчина, грубый, сильный, уверенный, жестокий и мир мальчика, жаждущего материнской ласки, взаимопонимания – скукоживается, сжимается – мать покидает его, он остаётся один в замкнутом пространстве.
Внутри куба.
Вначале в этом кубе есть окошко, прорезанное в бетонном монолите. Потом затягивается и оно. Мир ограничен глухими стенами. Выхода нет. Только странная ящерица живёт вместе с мальчиком, время от времени появляясь, и вновь исчезая в стене.
Тема материнской любви, материнской измены появится ещё раз – позже, когда побежит по пустыне обнажённая со стилетом, безумная в своей страсти женщина. И ещё позже, когда эта тема найдёт завершение в фантастическом, нигде в мировом искусстве, не встречающемся образе распятой женщины.
Женщины у распятия… Пъета… Этот образ знаком, о матери, оплакивающей погибшего сына, писали. Размышляли, страдали вместе с ней многие великие поэты, художники, скульпторы…
Но - мать распятая на кресте своих страстей и сын, страдающий над её судьбой, протягивающий руку в последнем прощании и прощении – такого не бывало.
Любовь – как спасение. Как поиск тепла, нежности, любовь к женщине, как продолжение, развитие, замена материнской любви…
Вот появляется в бетонном окошке, прорезанном в кубе, лик девушки. Может здесь спасение? Как ему хотелось поверить в это. Нет! Иной мужчина, такой же грубый и злой, как тот, что увёл, отобрал мать - уводит, растаптывает эту, только что нарождающуюся любовь.
Какая горечь – мальчик понимает, его любимой нравится, и эта грубость, и эта жестокость – она сама выбирает их, предпочитая его чистоте и субтильности…
Снова крах. Снова безысходность. Снова замкнутое пространство.
И тогда он восстаёт. Он хочет взглянуть в лицо этой страшной силе, которая отнимает у него всё – мать, любовь; которая загоняет его внутрь куба, не оставляет ему шанса…
Он рисует её - эту силу. Нащупывает её облик. Одевает мышцами. Вглядывается в лик. Он, словно слепой скульптор, от рисунка к рисунку, ощупывая лицо, торс, руки воссоздаёт образ этой необоримой силы.
И вот он - перед нами… Тупой, мощный, в нелепом рогатом шлеме, одновременно и в профиль, и анфас – гермафродит, истязатель, душитель всего живого, всего человечного – властелин жизни…
Это он хлещет нас семихвостым бичом, он вскрывает тело, в попытке доказать – нет в нём никакой души – вымысел всё… Он стоит у рушащейся пирамиды - вечный, бесстрастный, чуждый всему человечьему.
Озвучивая фильм, именно в этом месте, в эти медленно шевелящиеся, плотоядные губы вложил я знаменитую фразу Андрея Жданова: «Всё истинно прекрасное –понятно. И чем оно прекрасней – тем понятней, понятней, понятней»…
Мальчик восстал. Бросил вызов Молоху, перетирающему судьбы и жизни в прах, в «лагерную пыль». Восстал, и - проиграл… История Давида и Голиафа не повторилась. Зло оказалось сильней. Оно, почему-то, всегда оказывается сильней. У мальчика не нашлось точки опоры. Молох вначале лишил его любви, потом расправился и с ним. Может быть, даже, не заметив. Растоптал, не почувствовав.
Мир рухнул. Оказалось – жить не для чего. Без любви, без веры, без надежды…
Тогда в рисунках появилась последняя тема… Рюмка и петля… Они стали появляться всё чаще и чаще, всё настойчивей и крупней… Стало заметно, как дрожит рука, неуверенным, испуганным стал штрих. Не хочется, не хотелось уходить, но и жить - уже было невмоготу …
Как он трепетал, как хватался за разум, за собственное мастерство. Как за соломинку, как за расшатанный камень, на отвесной стене…
Может, выдержит, может, подарит одно мгновение передышки…
Не выдержал. Надорвалась душа.
Не оказалось рядом, ни друга, ни учителя, ни любимой, распятая мать, сама молила о помощи…
Осталось последнее – и он это сделал - нарисовал собственный портрет, документ бездушной эпохи, собственное лицо с полубезумным, рвущим сердце взглядом, как бы сказав нам напоследок, -
- Я был в этом мире – он мне противен, я ухожу…
Снимать этот портрет для фильма я был не в состоянии, рассказал оператору, что он должен сделать и ушёл из павильона…
Фильм мой никто не видел, копия его - лежит у меня под столом.
Никто не видел и работ Юниса.
Они ждут своего часа. Ждут, когда люди станут добрыми, когда научатся сопереживать слабым, когда перестанут бояться грубой и жестокой силы, когда научатся понимать, что прекрасное бывает непонятно только тем, кто не умеет любить, не умеет прощать, кто жесток и зол.
Такое было время. Юнис родился и жил слишком близко к испепеляющему огню бездуховности. Я вспоминал о нём в Москве на выставке «Советское искусство 30-40-х годов», когда пытался проследить, где кончается замечательный и тончайший колорист Ефанов и, где начинается Ефанов «эпических» полотен типа - «Сталин и Ворошилов у постели больного Горького». Момента превращения я не нашёл. Как будто жил один художник и умер. Откуда-то появился совсем другой с той же фамилией, но с растерзанной, испоганенной, изнасилованной душой.
Юнис Сандгазин - продавать душу не захотел.
Он выбрал свой путь.
Как хочется заплакать, глядя в его глаза…
Олег Белоусов
Выставочный зал