МИНСК-ПАРИЖ. И ДАЛЕЕ - ПОВСЮДУ…
(Борис Заборов. Штрихи к портрету)
Эту фотографию я выклянчил у Нелли Марухиной, разбиравшей архив своего мужа, замечательного кинооператора Юрия Марухина. Сегодня, пожалуй, мало, кто В Минске узнает в этом удачливом рыбаке всемирно известного художника, нашего земляка, Бориса Заборова.
Раз в год, когда семга поднималась на нерест по северным рекам, пробиваясь из моря к родным ручьям, в которых проклюнулась из икринки, компания состоящая из кинооператора Юры Марухина, художника Бориса Заборова, и поэта Игоря Шкляревского, собирала спининги, блесны, палатки и выправлялась на Мезень и далее по ней, аж до северного Урала, якобы за рыбацким счастьем, а на самом деле для того, чтобы сбросить накопившуюся за годичное участие в немыслимой жизненной гонке усталость, чтобы подышать хрустально-прохладным воздухом, чтобы почувствовать себя настоящими мужиками, добытчиками, чтобы убедиться, что не утрачена еще сила рук, верность глаза, не утрачено расположение госпожи Удачи…
А удача, всем троим, при их профессиях – ой, как была нужна!
В то время, когда была сделана эта фотография, дела Бориса шли особенно тяжело: его работы не принимались на выставки, с ним не заключались государственные договоры, его в Минске, практически лишили возможности зарабатывать и, если бы не поддержка его московского друга Володи Зуйкова, известнейшего книжного графика и художника аниматора, делившегося с Борисом своими московскими заказами, дела у него были бы вовсе хреновыми.
Дело в том, что Бориса в то время попросту выживали из СССР, выталкивали в эмиграцию, которой он не хотел и боялся. Он - из большой семьи художников и искусствоведов Заборовых, семьи с глубокими и крепкими белорусскими корнями, уезжал последним. Борис всегда чувствовал ответственность за семью, за отца, к тому времени постаревшего и хворавшего, за брата Михаила, за жену, и дочь, которых любил безумно. Поэтому душа его разрывалась, отец и брат звали на Запад, а все корни, все связи, все дружбы были здесь в Минске, в Москве…
В последний его день рождения, мы пришли к нему пожелать удачи и успеха. Времена были поганые, даже проститься с приятелем, следовало соблюдая «конспирацию», чтобы не так бросаться в глаза «наружке», которая отслеживала контакты, каждого покидающего родину. Помню, поднимая рюмку за Борино здоровье, я сморозил нечто вроде того, что как жаль - никогда уж тебе, дорогой друг, не придется больше рыбачить на Мезени и, что-то в этом же духе дальше, столь же сентиментальное и безысходное… Понять это чувство может только тот, кто помнит те расставания, когда прощались навсегда, не чая встретиться более в этой жизни, не веря, что приоткроется калитка в железном занавесе и можно будет обнять старого друга где либо в Париже, в Лос-Анджелесе, в Иерусалиме… Были уверены – прощание до смертного часа.
Я думаю, что эмиграция началась для Бориса очень нелегко, но он выбрал Париж, а это уже было, кое что…
Помню свою первую встречу с Парижем, помню, как ошеломили меня, открывшиеся с самой верхней точки культурного центра имени Жоржа Помпиду, или по простому «Бобура» крыши Парижа, уходящие в розовую дымку, поднимающиеся по склонам Монмартра, сработанные из охристо-веселой черепицы. Париж всегда был открыт для людей веселых и талантливых. А Борис, как раз из таковых, следовательно, затеряться, пропасть в Париже не мог никак. Некоторое время у него ушло на то, чтобы освоиться, обжиться, найти свою нишу и в обыденной жизни и в творчестве. И он, таки, ее, эту нишу, нашел, причем там, где ни одному парижанину в голову бы не пришло ее искать, на парижском «блошином» рынке, на огромных развалах букинистов, торговцев антиквариатом, которые более сотни лет располагаются на берегу Сены и, где человек любопытный и любознательный может найти все, что его душе угодно… Там Борис обратил внимание на старые фотографии, даггеротипы, которые открывали некую таинственную, интимную дверцу в прошлое, как в машине времени переносили в иные времена, в истории давно угасших жизней. Отталкиваясь от этих давних свидетелей чужих судеб, Борис стал воссоздавать свой, особенный, живописный мир, исполненный ностальгии и светлой печали по навсегда утраченному прошлому. Я думаю, что впервые остановился он возле человека, выложившего на продажу старые, случайные фотографии, именно потому, что в душе ощущал безысходность, невозвратность прошлого, которое осталось в Минске, невозвратность дружбы, любви, молодости, которую ощущали и мы, расставаясь с ним, уезжающим, казалось, далеко и навсегда. Именно это чувство светлой печали, тончайшей ностальгии, легкой самоиронии, столь присущей творческому характеру Бориса Заборова, стало той «изюминкой», которая заставила заговорить о нем самых изощренных западных критиков, как о человеке, удивившем их, казалось бы, давно не способных ничему удивляться, своей неожиданной, пронзительно человеческой темой в искусстве…
В жизни, как правило, ничего не происходит зря. Человек, способный слышать вышние голоса, непременно их услышит, а если он человек талантливый, трудолюбивый, уверенный в себе, он транскрибирует эти голоса, переведет их на язык, внятный людям, на язык музыкальных созвучий, поэтических образов, язык красок, линий, объемов, язык танца, поскольку именно эти языки приспособлены для того, чтобы смертные могли внимать божественным откровениям.
Таким образом, минчанин Борис Заборов, выдавленный из нашей советской действительности, отвергнутый социалистической обыденностью в Париже стал одним из самых знаменитых, самых покупаемых, самых дорогих художников планеты.
Он работает в прекрасной студии, предоставленной ему мэрией города Парижа, он устраивает персональные выставки по всему свету, его работы нарасхват у самых знаменитых галерейщиков…
Он – благополучен!
Он ездит ловить лососей в Канаду, издает собственные монографии в Японии… Он сделал свою жизнь!…Но, почему же тогда в фильме о нем, который сняли на белорусской студии «Татьяна», белорусский режиссер Валера Рубинчик, за деньги белорусского продюсера из Америки Лени Зельдовича, у Бориса такие растерянные глаза, когда он ходит по старым местам наших прогулок, узнавая и не узнавая одновременно родной город. Наверно оттого, что очень больно вступать в один и тот же поток дважды. Все изменилось, все не так, жизнь ушла дальше, в ней появились иные ориентиры, иные ценности и ты, ошеломленный, вдруг понимаешь – все так… Есть и успех, и признание, и деньги, но молодость, молодость осталась навсегда в этом городе, на мостовых этих улиц, по которым ты бродил, когда-то - молодой, влюбленный, талантливый. Бродил, уверенный, что все в этой жизни состоится, все будет правильно, что никто не посмеет тебя обидеть и разлюбить. Бродил, натянув на свои по юношески поджарые бедра, первые в этом городе настоящие джинсы, впервые примерив, ставшую потом неизменным твоим атрибутом настоящую, из Америки привезенную кем-то из друзей, широкополую ковбойскую шляпу. Здесь по этим улицам впервые проехал на собственном, первом в жизни автомобиле, в этом доме была твоя первая мастерская, а вот здесь, возле киностудии, на тихой улочке, в нижнем этаже, с окнами во двор, была твоя первая собственная квартира, где стояла коляска дочери и, где, собирались друзья, которых уже нет, но, которые для тебя остались навечно живы, поскольку ты был далеко, когда закрылись их очи, когда прошелестел в этом мире их последний вздох, когда на их гроб упал ком земли, брошенный не твоей рукой…
Прости, Борис, что-то понесло меня не в ту сторону, но это все твой взгляд навеял, подсмотренный и запечатленный всевидящей и талантливой камерой.
Однажды на каком-то собрании Белорусского союза художников я предложил прикрепить в вестибюле две мраморные доски с именами людей, которыми сообщество белорусских художников вправе гордиться. Я предложил написать на этих досках имена Марка Шагала и твое. Меня не поняли. А зря! Ведь дело не в том, что в Минске нет художников твоего уровня, твоего масштаба, твоего размаха… Наверняка есть, думаю, и ты с этим спорить не станешь… Суть моего предложения была в том, чтобы напомнить не старикам, молодежи, - Ребята! Не тушуйтесь! Перед вами раскрыты все пути, вы все сможете, вы откроете все двери, добьетесь признания во всем мире, вы будете знамениты и счастливы, у вас все получится, как получилось у этих двоих наших земляков!
Я, думаю, под этими словами ты с удовольствием поставил бы свою подпись, поскольку помню, рядом с тобой, подпитываясь твоей энергией, твоей уверенностью в себе, боевитостью, хорошим, веселым нахальством всегда роились стайки молодых ребят – художников, поэтов киношников… Так было, это не вытравить из памяти, из сознания, как не вытравить, не забыть те слова, которые сказал ты, в то время известный художник, мне, неофиту, в памятный день 1971 года, когда меня принимали в Союз художников. Я шел безумно расстроенный, за меня проголосовало 14 человек, против – 13.
Ты, приобняв меня за плечо, спросил, - Что такой грустный?.. – я ответил, - Ну, как же, Боря, обидно… Прошел-то - одним голосом! – ты хохотнул своим коротким, почти неуловимым смешком и утешил, - Старик, запомни, тот, кто чего-то стоит, всегда проходит одним голосом, тот, кого никто не знает –единогласно…
Казалось бы, мелочь, а сколько раз в жизни, эта вскользь брошенная фраза, утешала, позволяла улыбнуться в самых неулыбчивых ситуациях, взглянуть на мир с замечательными, вот этими, полуулыбкой и полуприщуром, которые навсегда остались на фотографии, сделанной Юрой Марухиным в мезенских дебрях во время последней вашей совместной рыбалки в Советском Союзе…
Олег Белоусов.
Выставочный зал