РАЗЛОМ НА СЕРДЦЕ.
(Штрихи к портрету. Алексей Глебов)
Милейшая Мария Захаровна, супруга Алексея Константиновича Глебова, ухитрилась “вытащить” мужа в отпуск, пожалуй, первый раз в жизни, где-то в самом начале 60-х и они, доверившись рассказам моего отца о чудесном житье-бытье на сказочном белорусском озере, приехали на Нарочь. Алексей Константинович сильно страдал от астмы, врачи настаивали на чистом сосновом воздухе, и Глебовы поселились недалеко от нас, в деревеньке, на самом берегу озера, которая еще не стала зваться Нарочью, а носила первородное свое имя Купа (или Купы?).
Тихая, мирная, дачная жизнь переменилась в одночасье – Алексей Константинович с утра устраивался в своем шезлонге на берегу и вокруг него “вировала” необыкновенно наполненная и веселая жизнь. Приходили местные мужики и они о чем-то долго и секретно договаривались, чтобы, в конце концов, эти тайные договоры вылились в сногсшибательную уху, которую готовили тут же на берегу, в котле. Уху, на которую приглашалось все местное и дачное население Купы и, которая завершалась песнопениями и всеобщим весельем при луне и звездах.
Он придумывал какие-то немыслимые сценарии, в которых расписывал роли для всех знакомых и не знакомых, награждая их такими точными эпитетами, так виртуозно выстраивая драматургические линии, так сплетая фантастические мизансцены, замешанные на выдумках, наблюдательности и недюжинном юморе, что рассказы его превращались в удивительно филигранные произведения устного творчества, которые записывать бы, да издавать… Но, вот, беда!.. Сам он ничего не записывал, не придавая, видимо, ни малейшего значения своим придумкам (так бывает с людьми талантливыми, - Подумаешь, придумаем еще!), а окружающий народ, то, бишь, все мы - свидетели, слушатели, участники этих феерических “раблезианад”, ухохатываясь не догадывались, что следовало бы ухватиться за перо с бумагой и записывать, записывать, поскольку то, что тогда придумывал, насмешничая Алексей Константинович Глебов, ни восстановить, ни пересказать сегодня уже не возможно.
Вот, странно, ведь в те времена постоянно живали в Купах, на собственных дачах и Танк, и Лыньков, и Кулешов, и Вольский, а никого из них не припоминаю, пусть случайно зашедших на костерок к Глебову… Видимо была некая грань, рубеж, который не позволял этого сделать, видимо, проще было Алексею Константиновичу балагурить и гаерничать с местными – Мацеями, Валентами, Анджеями, Стафилями чем с коллегами “приписанными” к общему цеху искусств…
Много позже понял, где проходил этот водораздел, что не позволяло внешне совершенно благополучному Народному художнику Беларуси и Лауреату всяческих премий, профессору Алексею Константиновичу Глебову чувствовать себя комфортно, если можно так выразиться, в среде иных столь же признанных и обласканных властями коллег, почему проще и легче ему было с народом “простым”, “посполитым”.
Разлом проходил прямо по сердцу, по судьбе, да и обласкан он был властями скорее не “за”, а “вопреки”… Обласкивали, потому, как деваться было некуда, Алексей Глебов представлял собой глыбу самородного таланта, такой массы, что не заметить и не оценить его было просто не возможно, даже если не заметить и не оценить очень хотелось.
Передо мной лежит рукопись воспоминаний об Алексее Константиновиче, написанная и подаренная мне его учителем в Витебском художественном техникуме - Михаилом Аркадьевичем Керзиным. Написаны воспоминания в 1968 году, сразу после кончины Алексея Константиновича. Рукопись нигде и никогда не публиковавшаяся, можно сказать эксклюзивная, поэтому в моем очерке об А.К. Глебове буду цитировать ее достаточно обильно. Но, прежде всего, чтобы читателю было ясно, какие узы связывали учителя и ученика, приведу выдержку из письма тогдашнего Декана скульптурного факультета Ленинградского художественного института именеи И.Е. Репина Михаила Керзина, к супруге А. К. Глебова Марии Захаровне: “…а письмо Леши, полученное мною, когда его уже не было, не стыжусь признаться заставило горько и умиленно плакать. В этом письме сказалась вся его целомудренная деликатность. Только умирая, он признался в своих глубоких чувствах ко мне, и горечь утраты постарался скрыть последним, теплым поцелуем”.
Однако, вернемся к началу замечательно творческой судьбы Алексея Глебова, замечательной дружбы учителя м ученика, вернемся в Витебск 1926 года.
“Очень хорошо помню один из его эскизов (на первом курсе техникума О.Б.) на тему гражданской войны, изображавший стычку двух конных воинов. Композиция, знание лошади – было в пору мастеру. Не помню, по моему совету или он сам с моего благословения начал этот эскиз разрабатывать, как законченную группу приблизительно размером 60-70 сантиметров высоты. Помню, одна лошадь поднялась на дыбы, другая пригнулась. Фигуры были придвинуты вплотную. Группа была очень компактная. В те годы в Витебске гипса не было. Чтобы сохранить скульптурные работы, надо было лепить с таким расчетом, чтобы по окончании лепки можно было вынуть каркас и глину засушить. Работа над законченной группой, да еще с двумя лошадьми, у которых тонкие ноги, требовала невероятного терпения, ловкости рук и совсем не детских знаний. Она блестяще шла у Леши”.
Почему я остановился на этой выдержке из “Воспоминаний”? Потому, пожалуй, что она очень наглядно демонстрирует обстановку тех неимоверно далеких годов, когда в Витебске не было гипса, но когда в этом замечательном белорусском городе, уже сплетались в узел, закладывались основы творческих судеб удивительных по таланту, работоспособности и умельству наших мастеров скульптуры – Азгура, Бембеля, Глебова, Жорова, Измайлова, Орлова, Селиханова…
Конная группа, за разработку которой взялся первокурсник Леша Глебов – об этом свидетельствует мнение его учителя – великого педагога М.А. Керзина, уже тогда заставляла относиться к юному ваятелю с должным профессиональным почтением. Для тех, кто понимает, в этом случае много говорить не стоит, для тех же, кто только хочет вникнуть в тонкости скульптурного ремесла, скажу – умение лепить лошадей, да еще в группе, да еще скомпонованных “по вертикали” – признак недюжинного скульптурного мастерства. Нужно отметить, что Алексей Константинович Глебов лепить лошадей умел так, как, пожалуй, в советской скульптуре ни в России, ни в Украине, ни, где ни будь в другой республике не умел никто. Алексей Константинович всю жизнь возвращался к той, первой конной композиции, лепил лошадей и всадников по-разному, в разных группах, разных размеров. Он очень хотел вылепить монументальную конную группу, но судьба препятствовала этому. В запасниках Национального художественного музея Беларуси должны храниться его станковые “конные” работы, пожалуй, должны они быть и в других музеях – к этой теме в станковой скульптуре Алексей Глебов возвращался постоянно, но с монументом ему не повезло.
М. Керзин: “Из работ исполненных Глебовым до Великой Отечественной войны, самой монументальной была группа – памятник гражданской войне (не помню точно его размера, в натуру, или полторы натуры). Она изображала – посредине всадник, “буденовец” на коне, с одного бока красногвардеец, с другого – партизан… Я очень хорошо помню, что группа эта после долгих мытарств, в конце концов была признана и белорусское правительство решило поставить ее в сквере, который расположен, или, по крайней мере был тогда расположен, между Театром и Домом офицеров. Очень хорошо помню, как второй секретарь ЦК КПБ Кулагин (если не перевираю фамилию) при встрече сообщил мне эту радостную весть, сказав, что на отливку из бронзы и постановку ассигновано около миллиона рублей (тогдашних денег). К сожалению, война помешала осуществить эту постановку”.
К сожалению не только война помешала осуществить и другие монументальные “постановки” Алексея Константиновича в Беларуси. Пожалуй, единственной его значительной монументальной работой стал только памятник Ф. Скорине в Полоцке, который был создан тоже после долгих мытарств. Долгие мытарства, непонимание и непризнание сопровождали и еще одну монументальную работу А. Глебова – памятник Янке Купале в Минске. Как и Ф. Скорину в Полоцке, видел Глебов Купалу вовсе не парадным, не на постаменте, представлялся ему Песняр, идущим по родной земле, охваченным непростыми, горькими думами. Было много эскизов, много вариантов… Обсуждали, решали, мытарили…
Добиться своего Алексей Константинович не успел!
Низкий поклон замечательному ученику Глебова Народному художнику Беларуси Анатолию Аникейчику, который не позволил пропасть замыслу учителя, воздвиг памятник Купале, свой, конечно, но именно такой, каким представлялся учителю.
Вообще эстафета педагогических поколений – от Керзина к Глебову, от Глебова к Аникейчику – тема и отдельного разговора, и отдельного исследования, но знаю твердо – педагоги трех поколений они были едины в в том, что заметив талантливого ученика защищали его, как только могли, в обиду не давали, понимая – талант вещь редкая, штучная, беречь его нужно всячески, всячески помогать, выводить на собственный путь. И, если, до сего дня, живут среди скульпторов-студентов Национальной академии искусств, предания о том, как оберегал своих учеников от всяческих напастей Анатолий Аникейчик, (- Ну, Анатолий Александрович, такого бы не допустил… Он бы всех на дыбы вздернул!..) – то это отголоски отношения к ученикам Алексея Глебова, которого, еще в Витебском техникуме спасал от чиновничьего произвола, рискуя собственным благополучием и карьерой Михаил Керзин.
М. Керзин: “Для Глебова новый учебный год начался катастрофой. Кто-то из студентов разведал, что Леша при поступлении в техникум скрыл свое происхождение – он был сыном священника. Правда, имелись некоторые основания – до поступления в техникум он несколько лет жил у старшего брата – учителя, так как отец его умер, когда он был еще подростком. На совете преподавателей техникума все единогласно решили просить Наркомпрос не исключать Глебова, как выдающегося, одаренного юношу. Новый директор Вольский (сменивший на директорском посту М. Керзина О.Б.) – человек культурный, по профессии литератор, был рад, когда из Наркомпроса пришло решение о замене исключения строгим выговором. Казалось, дело было улажено. Леша опять начал заниматься в техникуме, опять стал душой товарищества, словом ожил”.
Однако, история с происхождением на этом на закончилась, не прошло и года как: “ Лето приходило к концу, Глебов стал скучать и томиться тоской по родине. Как я его ни упрашивал не ездить к себе на Смоленщину, он не утерпел и поехал. Поехал на свою погибель. В то время у нас в техникуме, впрочем, не только у нас, но и везде, работали отряды “легкой кавалерии”… Разузнав, что Леша опять вступил в сношения со своими “порочными” родственниками “кавалеристы” вновь дали ход делу. Вольский ушел из техникума, на его место явился некто из банно-прачечного треста. Совет техникума не отважился второй раз просить за Глебова. Я написал в Наркомпрос от себя. Ответ на мое прошение замедлился. Нервы Леши не выдержали – он наотрез отказался идти в техникум”.
Потом будут годы проведенные Глебовым в должности декоратора МХАТа, куда был он принят не без протекции Керзина, будут встречи в Москве, где Алесей Глебов, продолжал заниматься скульптурой самостоятельно, будет приглашение в Минск в 1934 году в бригаду скульпторов, выпускников Витебского техникума, которую возглавил М. Керзин и, которая работала над оформлением строящегося Дома правительства под художественным патронажем столичных мэтров Лангбарда и Манизера.
Вот, пожалуй, тут и проходил тот сердечный разлом, именно эта душевная травма наложила неизгладимый отпечаток на всю жизнь Алексея Константиновича Глебова. Его внутренняя деликатность и упрятанная за ней основательная твердость характера не позволили ему отказаться от отцовской могилы и этой ценой “купить” себе благорасположение властей, но эта же внутренняя деликатность преследовала его всю жизнь, всю жизнь подпитывала болезненный комплекс человека, который не получил регулярного, законченного профессионального образования и, даже став профессором художественного вуза, ощущал свою мнимую ущербность, заставляя съеживаться при любом косом взгляде, как начальства, так и некоторых коллег. И, это при том, что собственный его Учитель, которого почитал и любил Алексей Константинович всю жизнь, считал: “Несмотря на то, что Леша учился у меня только в художественном техникуме и то образования не закончил, он в мастерстве был ничуть не ниже моих учеников, окончивших после техникума художественный вуз. Впрочем, тут удивляться не приходится. Знаменитый и прославленный Клодт, совсем нигде не учился, по крайней мере, никому из его биографов не удалось установить, кто был его учителем”.
Алексей Константинович работал так, как будто всю жизнь старался доказать себе и окружающим, что он в профессиональном отношении ничуть не слабее остальных. Возможно, это не было видно, возможно он это скрывал от близких и коллег, но, почему-то мне кажется, что это чувство не давало ему покоя и, поэтому он не позволял себе расслабиться, элементарно пойти в отпуск, поэтому даже обед ему в мастерскую Мария Захаровна частенько носила в судочках. Особенно эта одержимость работой проявилась у Алексея Константиновича, когда трудился он над статуей “Пловчиха”, которую резал из дерева, уже понимая, что отпущено ему судьбой времени, пожалуй, только на эту, последнюю работу. Жаль, что сегодня она не находится в основной экспозиции Национального художественного музея, упрятана в запасники. В пору моей молодости, она стояла в зале для всеобщего обозрения, восхищая зрителей потрясающей влюбленностью автора в красоту обнаженного женского тела, потрясая такой понятной мне сегодня тоской по невозвратно минувшей юности, влюбленности, радости жизни. Не зря в пору его работы с натурой над этой статуей, ходило по Минску столько баек, о том, как ревновала его к этой, вырезанной из цельного ствола липы красавице собственная супруга… Пигмалион, да и только!
Впрочем, не наше это дело копаться в чужих семейных проблемах. Главное в том, что художнику удалось выразить всю сложность чувств, которые обуревали его в тот момент и, которые, как это часто бывает, поднимаясь на уровень общечеловеческого напряжения, бывали не всегда понятны и не всегда понимаемы даже самыми близкими людьми.
Когда прохожу мимо обелиска Победы в Минске, бросая взгляд на прекрасные горельефы на каждой из четырех его сторон, мысленно узнаю: это работа Азгура, это – Бембеля, тут – Селиханова, а вот эта – “партизанская” - Алексея Константиновича Глебова. Ничуть не умаляя достоинств других авторов, скажу – по композиторскому мастерству, по моделировке деталей, по пластичности и точности фигур, как гурман, я наслаждаюсь именно этой!
Олег Белоусов.