НЕТ У ЖИЗНИ КОНЦА…
(Вячеслав Тарасов. Штрихи к портрету)
Я запустился с картиной «Песня о зубре». Впервые я снимал анимационный фильм в 20 минут. В анимации – такой фильм считается длинным – там свои законы композиции. Кроме того, он, вообще, был моим вторым фильмом. Было страшно, все привыкли – мультипликация – это для детей, непременно сусальное, сладкое, как патока. А, тут – почти эпос.
Я не представлял себе иного художника на картине, кроме Славы Тарасова. Слава же – отказался на отрез, - Не моя тема! Я плохо знаю историю, культуру Беларуси. Мне, русскому человеку, далека её поэтика, образность.
Я увивался мелким бесом. Подкатывался с одной стороны, с другой… Ничего не выходило… Слава был такой человек – мягкий, мягкий, но, ежели, уперся рогом – не сковырнуть.
Тогда я придумал вот, что – пришёл к нему и сказал, - Ладно! Не хочешь, как - хочешь – давай на недельку сорвёмся из дому – прокатимся в Гродно, Вильнюс, по белорусским замкам, монастырям, по старине…
Нужно сказать, что я только купил восьмую модель жигулей, сам ещё, как следует, не «оттянулся» – поэтому такая поездка манила и прельщала меня тоже. Слава согласился, чтобы отцепиться. Назавтра, упаковав багажник, в половине восьмого утра, я прикатил к нему, вытащил из постели и, не смотря на вопли о том, что ему нужно сдавать книжку, что не на кого оставить собаку, что у него в дорогу не собраны вещи – запихнул в машину и дал газу. Выскочить из восьмерки, с заднего сиденья, на ходу - было невозможно – иначе бы он выскочил…
Перестал он ругаться только, когда въезжали в Гродно. Пошли обедать. Сели за столик в пустом, в этот час, ресторане. Я вытащил сценарий и, как-то незаметно, незаметно, между салатом и заливной рыбой – фильм начал строиться. Слава увлёкся, тут же, на ресторанном столе, на салфетках стал рисовать – и я понял, что можно возвращаться в Минск. Слава «заглотнул» крючок и с него уже не сорвётся…
Безумно жаль – не сохранил тех салфеток…
Мы расплатились и, хихикая, я сказал, - Что, Тарасов, кино у нас построилось, общая стилистика определена, домой поедем или как?..
Слава, нужно знать Славу, поглядел на меня своими круглыми, тюленьими глазами, в которых плескалось недоумение, я расхохотался и мы поехали дальше – свободно и раскованно.
Мы ездили куда хотели – Друскеники, Вильнюс, Тракай, вернулись в Мир, заехали в Лиду, развернулись, поехали в Клайпеду, ночевали среди дюн, купались на рассвете в море, слушали как поют сосны, шуршит песок. Мы ездили под ливнями, подвозили по дороге каких-то смешных и милых девочек, врывались ночью в гостиницы, пугая вахтёров, своим растрёпанным и помятым видом… Это была необычайная неделя. Мы впивали просторы, перелетали с холма на холм, замирали, очарованные прелестью и тайной древних руин…
Я любил работать со Славой, он был мне нужен. Нужен, как оппонент, который ничего не принимает на веру, которого трудно было объехать на кривой козе… Опыта режиссёрского у меня было не много, а тут ещё – сам сценарист, сам режиссёр, сам начальник – кто возразит… Слава был нужен мне, потому что начхать ему было на мои должности – слишком хорошо мы друг друга знали, слишком давно дружили, знали – кто в чём силён, и в чём слабина у каждого…
Слава был упрям. Упрям – анекдотично… Однажды, кто-то в нашем замечательном бабском коллективе сказал ему, что Лёля Галкина, его ассистент, милая, красивая, тихая девушка, как-то не так о нём выразилась. Слава пришёл ко мне разъярённый, - Увольняй, к чёртовой матери, я с ней работать не буду.
Спорить со Славой – себе дороже…
- Ладно… Пиши докладную…
Он написал. Я почитал и, так спокойненько, - Славочка, не по форме… Ты должен, обосновать, привести аргументы…
Гонял я его с докладной раза четыре. На большее его не хватило, устал, надоело, или «охолонулся»…
- Чёрт, побери! Что для того, чтобы уволить человека, нужно столько писать?..
- А, как ты думал… Дело серьёзное…
Слава помолчал… И каким-то, уже другим, оттаявшим голосом, - Никогда, понимаешь, не писал докладных… Я поддержал, - Что ты говоришь?.. И с чего это ты решил начать?.. Он оценил подначку, рассмеялся, порвал злополучную докладную, - Ладно, забудь, дурака свалял… С Лёлей, после этого они работали долго, душа в душу, до тех пор, пока она не уехала в Москву.
Последняя квартира Слава была возле Аэропорта-1. В том доме, где башня. В башне у Славы была мастерская в два света. Это значит – окна выходили на две стороны – просторная, светлая мастерская – мечта графика. Слава был графиком экстра-класса. Он закончил московский текстильный институт, вместе со знаменитым нынче модельером Славой Зайцевым, и приехал в Минск по распределению, поднимать, налаживать работу Дома моделей. Ходили слухи, что прочили его чуть ли не в художественные руководители. Но Слава органически не мог быть начальником. Ему это претило, было не по нутру, выше его понимания. Кроме того – он очень ценил себя, как художника. Поэтому сдал должность, забросил моделирование мужской одежды, ушёл в театр, на телевидение, в книжную графику, в мультипликацию…
Он чувствовал книгу, как отдельный организм. Он умел быть изысканным, ироничным, но всегда – безумно добрым. Я перебираю его детские книги, любуюсь прекрасно скомпонованными рисунками, богатыми выдумкой, фантазией и думаю – каждую книжку свою он рисовал для Лёшки, для своего сына… Пусть подспудно, пусть никому не признаваясь в этом – хотел, чтобы книга понравилась Лёше…
Лёшу он любил безумно, гордился им, и жили они - душа в душу… Однажды, Лёша был совсем маленький, лет пяти, мы пошли гулять в парк Челюскинцев. То ли мы со Славкой сели пить пиво и увлеклись, то ли Лёша увлёкся аттракционами и потерял нас, не помню… Но мальчик пропал в людном парке. Как ошпаренные носились мы по аллеям, кричали, расспрашивали прохожих – потерялся мальчик. В жутком состоянии приехали домой к Славе. Жили Тарасовы тогда недалеко от станции Восточная. Входим в подъезд – Лёшка сидит на ступеньках, не растерялся, добрался домой сам. Маме Лёшиной тогда ничего не сказали… Только Слава, поднимаясь в лифте, погладил его по головке, - Мужик!..
Слава чувствовал каждый кадр фильма каким-то совершенно фантастическим чутьём. Мы работали картину «Очень старый человек с огромными крыльями» по раннему рассказу Габриэля Гарсии Маркеса. Я придумал, что герой рассказа, старый, ободранный Ангел, который у Маркеса, попадает в колумбийскую деревню, приземляется на белорусский хутор, где у меня была дача, под Молодечно, в Темницу… По ходу фильма, шли дожди, было сыро, туманно… В мультипликации это самое «сыро» и «туманно» нужно нарисовать, сделать фоны… Как Слава их делал – нужно было видеть… Огромной, почти малярной кистью, по двухметровому рулону бумаги – мазнёт раз, мазнёт два – готово… Если бы не доверял его вкусу и умельству – выл бы и скандалил, так этот фон выглядел… Однако сняли… Получилось - лучше не бывает… Когда показывал этот фильм коллегам в Братиславе, подходили, цокали языками, восхищались, - Как точно, как безукоризненно, с каким вкусом, передан моросящий, мелкий дождик, какое ощущение влаги, сырости.
А Слава – два раза кистью провёл…
Правда – случались вещи забавные… В фильме «Ладья отчаянья», по повести Володи Короткевича, один фон, таки, у нас не получался никак. Три дня Слава над ним бился – нарисует, посмотрим в глазок камеры – не то… Не так… Рассвирипел – швырнул мне палитру, - Гори оно гаром, - плюнул и ушёл… Мы с оператором Мишей Комовым, покрутили палитру и так, и эдак – делать нечего, положили под камеру, вывели из фокуса, подвазелинили стёклышко, чтобы размыть рисунок ещё больше – сняли кадр… Через пару дней Тарасов увидал этот кадр на экране, - Это, что?.. Кто это сделал?..
- Вы, Вячеслав Алексеевич… Ваша работа… У гениального художника ничего не пропадает, даже палитра к месту…
Посмеялись, в самом деле – к месту, как там лежала!..
Слава «сломался» когда умер Лёша… Умер нелепо, преждевременно, хотя, когда это бывает ко времени…
Лёша отслужил в армии, в Кремлёвском полку, стоял у Мавзолея на посту №1… Там в армии его ударили и начала развиваться саркома ключицы. Он, всё же, поступил на факультет журналистики, женился на прелестной девочке, а болезнь грызла его изподтишка. Это было страшно – такой молодой, такой красивый, такой славный мальчик – и никто, ничем помочь не может…
Похоронили Лёшу…
Из Славы, словно, ушла жизнь…
В кино работать он не смог, отказался от «Декамерона» – большого, полнометражного фильма, не захотел поблажек, понимал – полноценно работать не сможет, а быть «довеском», работать вполсилы – не мог…
Так, для хлеба насущного, делал книги, но уже без азарта, без блеска, без выдумки – не перед кем было гордиться, не для кого было стараться…
Начались болезни сердца… Больница, снова больница… Пил?.. Ну, пил… Сжигал себя – жить не хотел…
Свою вину я перед Славой чувствую и знаю – отошёл от него, оставил… Работа, дела… А, по большому счёту, страшно было смотреть, как безжалостно он себя сжигает, до тла, без остатка…
Было и мистическое нечто во всём этом. Когда работали над «Ладьёй отчаянья», нужно было рисовать смерть – Слава сделал её обворожительно красивой, шутил, - К такой красотке и в гости, не грех… Она, однако, вначале выбрала не его.
Когда выпивал, богохульствовал, плакал, спрашивал, - Почему не меня, за что Лёшу…
Когда позвонила Люся, его жена, сказала, что Слава при смерти, приехал – зрелище было ужасное. Слава с ампутированной ногой, худой, говорил с трудом, глаза – уже там, за гранью…
Попросил, - Алик, хочу коньяку, не дают… И сигарету…
Я помчался в магазин, купил лучшего коньяку, сигарет хороших, выгнал всех из комнаты, сидел возле Славки, подносил рюмку к губам, прикуривал сигареты… Повредить ему это уже не могло. Помочь?.. Тоже не могло, но хоть как-то легче было…
Вспоминали, как ездили вместе по Беларуси, по Литве. Как в Друскениках глянулась ему девушка, такая стройная, такая изящная. Тогда Слава купил в магазине пирамиду, какого-то специального литовского свадебного торта, но угостить девушку не решался, уж, больно деликатен был, попросил меня, подкатиться. С девушкой я его познакомил, торт съели (до сих пор не могу понять, зачем он свадебный купил), вино выпили… Умирая, Слава рассказал мне то, чего я не знал:
- Знаешь, я потом с ней вечером встречался… Она была больна туберкулёзом, приехала в Друскеники лчиться, плакала – не хотела умирать…
Может быть Слава это придумал, может придумала та девушка, чтобы выглядеть поромантичней… Может быть, не знаю…
Помню только – прозрачное солнечное утро, скамейка на берегу Нямунаса, свадебный торт и мы молодые, счастливые, весёлые – море по колено, вся жизнь впереди и конца ей не предвидится…
Олег Белоусов
Выставочный зал