Иногда, копаясь в старых документах,
сопоставляя некие намеки, встреченные в одних, с полуправдой, вычитанной между
строк в других, размышляя над тем, что так старались спрятать одни, вовсе не
заметили другие и, что третьи придумывали, конструируя исторический миф,
подтверждающий их идеологические установки, при этом, совершенно не обращая
внимания на, пусть косвенные, но, все же улики, свидетельствующие, что любое
мифотворчество, как бы основательно оно не было вколочено в головы поколений,
все равно истончается, не в силах уберечь истину от любопытного взгляда.
Великая императрица Екатерина
основательно запуталась в польских делах, вначале “посадила” на польский
престол своего фаворита Станислава Понятовского, потом, когда расположение к
любезному другу Стасю прошло, сместила его с трона и начала “кроить” польские и
белорусские земли, сообразуясь с собственными капризами и требованиями
сиюминутной политической конъюнктуры. Ничего толкового из этого не вышло и
“польский вопрос” для Екатерины остался миной замедленного действия с постоянно
тлеющим фитилем, или часовым механизмом, настроенным на перманентный взрыв, в
неизвестное для “минера” время.
Насколько опасна была эта ситуация,
свидетельствует тот факт, что к “разминированию” приходилось привлекать даже
великого победителя турок, покорителя Измаила, усмирителя Пугачевского бунта,
генерал-аншефа, князя Рымникского, великого российского полководца Александра
Васильевича Суворова, который со всем блеском полководческого таланта залил
кровью восстание Костюшко, который несмотря на героизм своих “косинеров”,
которые вооруженные косами, захватывали артиллерийские батареи, все же был не в
силах противостоять мощи русской регулярной армии.
Костюшко попал в плен, жил в Мраморном дворце князя Г.
Орлова, вытачивал из дерева изящные табакерки и ждал своего часа. Каким он этот
час будет, когда настанет и настанет ли вообще герой американской войны за
независимость, почетный гражданин Франции знать не мог, поскольку не знала
этого и великая императрица, которая берегла Костюшку на всякий случай, чтобы
использовать в своей игре с прусским королем Вильгельмом в качестве разменной
монеты. О том, что это было именно так, свидетельствует фраза Екатерины,
брошенная в раздражении в адрес “любезного брата нашего, августейшего
властителя Вильгельма”, - Если толстый Вильгельм выпустит против меня своего
дурака Мадалиньского, — я выпущу против него свою жалкую скотину — Костюшко.
Фраза эта столь красноречиво свидетельствует о презрении Екатерины к самой идее
польско-белорусской независимости, о ее презрении ко всем, кто допускал самое
мысль об этой независимости, что наводит на умозаключение, что в данном
историческом контексте, у принимавшей судьбоносные решения Екатерины, чисто
женские чувства брали верх над государственным разумом и политическим
предвидением, поскольку не наломай она дров с бесконечными польскими разделами,
не будь столь жестока и бескомпромиссна в сведении счетов с вышедшим из фавора
Станиславом Августом Понятовским, не оставила бы своим наследникам “польскую”
головную боль, от которой пришлось мучаться и сыну ее Павлу I, и внуку Александру I, и другому внуку, чуть было не
ставшему императором Константином I.
Упомянув здесь это имя, имя
Константина Павловича, мы вступаем в область, которую не любит высвечивать
российская историография, поскольку очень многие мифы, к которым мы привыкли со
школьной скамьи, рассыпаются в прах, наткнувшись на нелепую и противоречивую
фигуру наследника престола Константина, не желавшего становится самодержцем,
но, тем не менее, своим поведением, своей влюбленностью в юную красавицу Иоанну
Груздзиньскую, тем более своей женитьбой на ней - все необыкновенно запутал и,
запутав, вызвал неслыханные потрясения российской государственности, которые во
многом определили и трагическую судьбу Росии в ХХ столетии.
Константин был единственным из
сыновей Павла I, который был похож на отца. Похож и внешне, и характером. У него был
павловский курносый нос, непропорциональная голова и вздорный, упрямый
характер. Учиться он не любил. Наставник цесаревичей, якобинец и философ
Лагарп, натерпелся от его недетских проказ и справлялся с недорослем, только
стращая гневом царственной бабушки. После смерти Екатерины, Константин, что
называется, вовсе “потерял страх”. О том, что это именно так и было - свидетельствует
скандал, в который был замешан шеф кавалергардского полка, цесаревич
Константин. Этот скандал был связан с изнасилованием конногвардейцами жены
придворного ювелира Араужо, посмевшей отказать его притязаниям. Скандал был
громким, поскольку несчастная женщина не пережила истязаний и, доставленная
домой, умерла на руках мужа. И, хотя сам цесаревич в этой гнусности не
участвовал, звание “покровителя разврата” за ним закрепилось надолго.
От позора Константин укрылся в
действующей армии. Как раз в это время Павел I, снял опалу со славного победителя
всех и всяческих врагов российского самодержавия Александра Суворова, для того,
чтобы направить его сражаться с входящим в славу генералом Буонапарте. Вместе с
Суворовым в итальянской кампании участвует и Константин. Причем, с присущим ему
умением устроить все самым наихудшим способом, Константин ввязывается в стычку
с французами совершенно нелепую и никчемную, теряет солдат, терпит поражение и
попадает на “разбор полетов” к самому фельдмаршалу, который с глазу на глаз
говорит высокопоставленному волонтеру нечто такое, после чего, цесаревич
становится шелковым. Следует отдать ему
должное, после “головомойки” он со славой проходит вместе с Александром
Васильевичем, через швейцарские снежные перевалы в знаменитом суворовском
Альпийском броске. Смерть отца, косвенная причастность к это смерти брата
Александра, вызывает у Константина паническую боязнь трона. Он говорит и
говорит серьезно и ответственно о том, что ни за какие “коврижки” не согласится
в жизни своей надеть корону. А то, что корона ему “светила” он знал – Александр I Благославенный, его царственный
брат, не имел детей, следовательно, в случае смерти, наследовать ему должен был
вначале старший по рождению – Константин и только потом, младший – Николай.
О том, что Константин, желая сделать,
как лучше, поступил, все-таки, “как всегда”, то есть нелепо и неосторожно
свидетельствует его брак с “неравнородной” Иоанной, который чрезвычайно
затруднил бы его путь к престолу, если бы Константин захотел этот путь пройти.
Но, до того, должны были пройти еще наполеоновские войны, в которых сработала
одна из мин, заложенных недальновидной Екатериной. Освобожденный из
“мраморного” плена и обласканный Александром - Костюшко, принял участие в
формировании польских полков, которые составили чуть ли не половину
экспедиционного корпуса Наполеона, перешедшего Неман 22 июня 1812 года. Сложно
оценивать мотивы господ императоров, побудительные причины их поступков,
душевных движений… Поэтому трудно
ответить - почему, например, Александр, победитель Наполеона, так благосклонно
отнесся к давним и непримиримым врагам – полякам верно служившим императору
Франции, почему не распустил польские формирования, доставшиеся ему от
наполеоновской Великой армии, почему даровал Польше конституцию. Ведь ни о чем
подобном, для истинного победителя – русского народа не шло и речи… Почему, в
конце концов, отправил наместником в Варшаву своего непутевого братца
Константина? Прошу, заметить, в Варшаву, которая все время была центром
злоумышлений против дома Романовых, где вызревал не один заговор против
владычества России, где всегда находились герои, готовые сложить голову за
великую Польшу от “можа до можа” и очаровательные паненки, знающие цену своему
очарованию, способному свести с ума и возбудить мечтания о троне не только у
простого русского чернеца, но и у человека имеющего на этот трон права. Польша
стала любовью, проклятием и судьбой Константина Павловича. Поделенная на части
Екатериной I, затем вставшая на сторону Наполеона, она по воле самодержавного
либерала Александра Павловича возродилась в качестве полуавтономной провинции
России. В Царстве Польском были свой герб, свой суд, свой сейм, своя
конституция, ни в чем не уступавшая французской, собственное - и немалое -
войско, в которое вошли бывшие легионеры Наполеона. Команду над ними принял
Константин Павлович. Великий князь стал чем-то вроде вице-короля: на свою беду
этот странный, непредсказуемый, нелепый человек искренне полюбил Польшу, и
поляков. Цесаревич, после замечательной “школы” Александра Суворова, после
близкого знакомства с военными перипетиями наполеоновского нашествия, терпеть
не мог войны, но военное дело знал до тонкостей. За короткий срок тридцать пять
тысяч польских солдат стали лучшим войском в Европе: такой молодцеватой,
вышколенной, спорой на плацу и в поле армии не было больше нигде. Он искренне
хотел примирить поляков и русских - и его терпеть не могли ни те, ни другие.
Кроме влюбленной в него Иоанны Груздзиньской. Для Константина это была
последняя, всепожирающая страсть. Ему было сорок семь, ей двадцать пять; она
была тоненькой, белокурой, со вздернутым носиком. Он ухаживал за своей
избранницей пять лет и, наконец, обвенчался с нею в королевском замке. Варшава
ликовала; великий князь сам вез молодую домой, правя запряженным парой лошадей
кабриолетом - народ встречал их овациями.
Иоанна Груздзиньская получила титул
княгини Лович; она стала любимицей императорской фамилии, была популярна и
среди поляков, и среди русских. А цесаревич, счастливый в семейном кругу,
утвердился в желании никогда не царствовать, но в декабре 1825 года по
обыкновению все запутал.
Декабрь 1825 года – эта дата знакома нам по школьным
учебникам, как дата восстания на Сенатской площади, ставящего своей целью,
освободить русского мужика, восстания, в котором должен был принять участие
великий борец за волю Александр Пушкин, но, почему-то, не принял. Знакома нам и
фраза замечательного знатока российской истории, присяжного поверенного
Владимира Ульянова, об узком круге тех революционеров, о том, как далеки они
были от народа. Все это нам хорошо известно. Но, вот, что не известно нам, но,
что являлось совершенно очевидным современникам декабристов, даже удаленным от
них на тысячу верст – таким, например, как знаменитый романист Александр
Дюма-отец, это то, что - “революционеры”-аристократы выступали не за свободу
трудового народа, а пытались осуществить очередной российский военный путч,
усадив на престол, не желающего престола прямого наследника Константина,
вместо, почитаемого ими узурпатором, младшего брата Николая. И лозунги у них
были не: “Свободу крестьянам!”, не “Волю трудовому народу!”, а - “Вся власть законному императору
Константину!”.
Предоставлю слово для свидетельских
показаний Александру Дюма-отцу: “В тот момент, когда полк вышел из казарм,
чтобы принести присягу, перед ним выступил подпоручик Кожевников:
- Мы должны принести присягу не великому князю Николаю, а императору
Константину! Когда же кто-то возразил ему, что Константин отказался от
престола, он закричал:
- Неправда! Ложь! Великий князь едет в Петербург, чтобы наказать тех, кто забыл
свой долг, и вознаградить тех, кто остался ему верен”. И далее: “В эту минуту
на площади послышался сильный шум: это прибыли с барабанным боем и
развевающимся знаменем третья и шестая роты Московского полка под
предводительством князя Щепина-Ростовского и обоих Бестужевых. "Долой
Николая, да здравствует Константин!" - кричали солдаты.”
Конечно же, историкам известна
подноготная бунта на Сенатской площади, известно и то, как декабристы пытались
использовать нерешительность Константина, его отвращение к самодержавной
власти, его боязнь, что если он займет российский престол, то придется
расстаться с любимой им Иоанной Лович. Попытка путча, по всей вероятности,
вовсе не пользовалась поддержкой у здравомыслящей части русского общества. Если
это так, то становится ясным и двойственное отношение к ней, со стороны
известного государственника А.С. Пушкина. Он то, будучи близок к декабристам,
знал, что эта “революция” - бунт гвардии, привыкшей ставить и свергать
государей по своей воле и прихоти.
Однако, что же забытый нами в Варшаве Константин?
Во время томительно тянущегося
“междуцарствия”, когда судьба короны никак не решалась, Константин тоже
колебался, не решаясь ни стать царем, ни решительно отказаться от царства.
Братья бомбардировали его письмами с просьбами принять
престол - он просил не “вербовать” его в цари. Но в Петербург, чтобы принести
формальное отречение, он тоже ехать не желал – до тех пор, пока дело не
кончилось побоищем на Сенатской площади.
Он заявился в столицу лишь на
коронацию Николая I, когда все было решено без него - незваный, неожиданно для
окружающих. Выходя из собора по завершении церемонии, Константин Павлович
вполголоса проговорил: "Теперь я отпет!" Это была всего лишь неумная
шутка, которая, однако, обернулась пророчеством.
Восстание в Польше между тем витало в
воздухе; в том, что со дня на день начнут стрелять, кроме цесаревича, не
сомневался никто.
Куда было деть застарелую взаимную
ненависть: поляков Лжедмитрия и их избиение в Москве, Москву, сожженную и
разграбленную польско-литовскими оккупантами, Екатерининские разделы Польши,
штабеля трупов во взятом Суворовым варшавском предместье, лошади польских улан
в московских храмах после Бородино?..
Полякам было мало частичной автономии
- они хотели свободы, а заодно и Литву, Белоруссию, Украину. Они хотели
восстановления своего государства в границах Речи Посполитой. Проигравшие
войну, они пытались вести себя, как победители. И судьба уготовала
несостоявшемуся наследнику российского престола нелепую возможность, стать
знаменем польского восстания и занять вместо российского престола, престол
независимой Польши.
Константин, чуть не проспал
восстание. Когда в его дворец ворвались вооруженные инсургенты, он спасся только
благодаря самопожертвованию начальника полиции Любовидзского. Тот успел
крикнуть: "Ваше высочество, спасайтесь!" - и упал, получив двенадцать
штыковых ран.
Наместник выскочил из дворца, укрылся в предместье Варшавы,
куда стал стекаться оставшиеся верными русские и польские войска. Появилась
артиллерия. Константин оказался перед непосильным для него выбором –
расстрелять Варшаву, или…
Генерал Герштенцвейг предлагал пустить в дело оружие, обещая
усмирить Варшаву за четыре часа. В то же время, приехавшая из Варшавы делегация
предложила Константину Павловичу - польскую корону. Но изменить брату и России
он, разумеется, не мог. Он спас себя, жену и семь тысяч русских солдат - что
они могли сделать против восставшего народа – совершив поспешную ретираду от
восствышей Варшавы.
Однако, общество хотело крови, и в январе 1831 года в Польшу вошло сто тысяч
русских солдат, за которыми катилось триста двадцать орудий. Руководил
кампанией генерал Дибич.
И, как всегда, Константин Павлович
вел себя непоследовательно и нелепо… Говорили, что он подъехал к избе, где со
своим штабом заседал нелюбимый им Дибич, постучал плетью в окно и спел
"Еще Польска не згинела".
Говорили (и совершенно справедливо), что он спас Варшаву: Дибич побил поляков
под Гроховом и мог легко взять город, но цесаревич ему помешал.
"Голова идет в круг, и до сумасшествия не далеко,- писал
Константин Павлович другу, - все сии невинные жертвы и страдальцы каждую минуту
перед глазами и из памяти не выходят". Что ж, если бы не польские события,
он бы так и остался персонажем из исторического анекдота. Польское восстание
придало личности великого князя несвойственный ей масштаб: он оказался в
беспримерной роли вице-короля, который решительно не хотел подавлять бунт
собственных подданных...
Он умер от холеры 15 июня 1831 года; императорская фамилия, убоявшись заразы,
на панихиду не пришла. Ненадолго пережила мужа и княгиня Лович. А польская
кампания продолжалась еще довольно долго. Нелепый, влюбленный человек, искренне
пытавшийся понять народ, из которого вышла любимая им женщина,
пытавшийся примирить две враждующие
стихии, которые крепко любил: одну, русскую - по рождению, другую – польскую,
по душевному родству, по сердечной близости, и если хотите, из-за непонятной ни
для его современников, ни для нынешних прагматиков, замечательной любви к
женщине, ради которой отказался от двух корон зараз…
