С некоторых пор я, старый
смотритель кунсткамеры и собиратель древностей, стал замечать, что преддверие
лета начинается с того, что улицы города заполняются невероятно красивыми,
длинноногими, очаровательными девушками. Они, словно, долго прятались куда-то
до определенного, только им одним
известного срока, кутаясь в шубы, пальто, плащи, куртки и, вдруг, с
первыми лучам пригревающего солнышка, или, даже, не дожидаясь его, неожиданно,
заполнили улицы, свидетельствуя: зима закончилась, ты не успел оглянуться – и
вот оно, лето.
Приход лета рождает в крови
неистребимую тягу к путешествиям. Ловишь себя на том, что стали интересовать
маршруты движения поездов, что изучаешь объявления о турах автобусов, идущих
туда – на юг, к теплому морю, к скалам, поросшим изумрудной зеленью, которая
лениво колеблется на изменчивой грани между воздухом и морем, к ни с чем не
сравнимому шуршанию прибрежной гальки, потревоженной пологими волнами, к
непередаваемому ощущению лени, покоя и нежелания, куда либо спешить.
Когда-то, возвращаясь после
горных маршрутов по Кавказу, мы, мальчишки-студенты, не очень торопились домой.
В те времена вдоль кавказского и крымского побережий Советского Союза от
городка к городку, от деревушки к деревушке, от причала к причалу сновали
легонькие моторные шаланды - все исключительно с птичьими именами. Были среди
них: “скворцы”, “альбатросы”, “щеглы”,
“буревестники”. Они так и назывались - “птички”. На этих шаландах, как на
перекладных, (а, куда спешить?) можно было за смешные копейки, как древние
греки, не теряя из виду берега, добраться от Кавказа до Крыма, ночуя под
неописуемым небом на пляжных лежаках, чтобы с рассветом, на следующей попутной
“птичке”, двигаться дальше, иногда задерживаясь в каком либо приглянувшемся
местечке, в какой либо сногсшибательной бухточке, купаясь, ныряя, поджариваясь
на солнышке, завязывая мимолетные знакомства и непоспешно приближаться к некоей
совершенно необозначенной ни в сознании, ни на карте цели.
Нынче все иначе. Во-первых,
куда-то подевались простецкие и непритязательные “птички”. Может, просто
обветшали? Может, стали невыгодны? Во-вторых, не очень-то переночуешь на
пляжном лежаке под бархатным, глазастым небом. Пляжи стали платными, да и
многоваттный рок, который гремит над берегом от заката до рассвета не
способствует неспешному ночному общению с двумя великими стихиями – морем и
небом. В третьих, сами мы стали стары и унылы, обзавелись женами и детьми, а то
и внуками, которые требуют пусть мало-мальского, но комфорта и, которых трудно
соблазнить простодушной юношеской романтикой.
И все же, все же!..
ТРАПЕЗА В СУУ-ДАГЕ
В Коктебеле мы обычно не
задерживались. Берег здесь был неуютный и пыльный, публика из-за всесоюзной
литературной славы этого местечка - высокомерной и пижонской. Цены на рынке –
не по студенческому карману. Поэтому, Коктебель
был временным перевалочным пунктом по дороге в Судак.
Суу-Даг, так мы его называли на
татарский лад, пользовался у нашего бродячего племени популярностью из-за
генуэзской крепости, замыкающей бухту с одной стороны и мыса Апчак, похожего на
забравшуюся в море гигантскую игуану с другой. Кроме того, у самого подножия
горы, на которой стоит крепость, за ржавой колючкой был расположен причал
местной рыболовецкой бригады, где можно было, при случае, подрядиться на
недельку и подработать “на подхвате” за харчи
и ночлег.
Не знаю, по какой причине, но
Суу-Даг и сегодня, так же, как и когда-то, притягивает непритязательную и не
очень богатую белорусскую публику. Два года назад жили мы здесь в странном
доме, прилепившемся к горе террасами своих трехэтажных дворов, с девчонками из
Гродно. Гродненские красавицы, вырвавшись на южный берег из супружеских тенет,
и, запасшись из дома макаронами,
тушенкой и всяческими ролтонами, весело
и бесшабашно поджигали со всех концов отпущенные судьбой две недели свободы. Их
макароны, тушенка и ролтоны доводили меня до истерики. Однажды не выдержал:
- Все, землячки! Сегодня вас
кормлю натуральным южнобережным ужином. Отказы не принимаются…
Для начала сходил на базар за
помидорами, огурчиками, зеленью, сыром и зеленым, злым, стручковым перцем. Там
же, у медсестры из поселка Морское, татарки Венеры, “затарился” разливным,
местным, ее собственного производства, красным, густым, настоящим “саперави”.
Потом, выпросив у хозяина дома, Миши старый мешок отправился на рыбацкий
причал. Надеялся, что порядки у местных рыбаков не очень изменились за
последние несколько десятков лет - и не ошибся. Моторный баркас притарахтел к
причалу часам к двенадцати.
-
Мужики, мне бы лисицу, килограммов на пять…
“Мужики” посмотрели недоуменно
– приезжие-курортники не знают местного названия черноморского ската, да и,
вообще, не имеют понятия об этой потрясающей рыбе, жирной, нежной и бескостной.
Боятся ее ядовитого шипа на хвосте. Недоумение рассеялось быстро:
-
О чем вы говорите, ребята, я когда-то сам
подрабатывал в вашем “колхозе” матросом…
Огромная плоская рыбина
обошлась мне в два литра местного “каберне”, купленного тут же на набережной у
знакомого виноторговца Наримана.
Теперь в меню торжественного
ужина следовало добавить последний, завершающий штрих. Взяв с собой подводное
снаряжение, отправился на другую сторону Апчака, в безлюдную пустынную бухту,
где не шастают дилетанты-ныряльщики и, где,
в глубоких и прозрачных водах всегда водились отборные, наглые,
лупоглазые крабы, откормленные в половину моей ладони мидии и покрытые известковыми
наростами, огромные ракушки-рапаны, мясо
которых подают в местных ресторанах, запеченным
в тесте, по паре на порцию.
Нырять за этой прелестью приходится на глубину от семи до девяти метров.
Справился, однако…
Лисицу, ошпарив не единожды, и
смыв с нее слизь, выпотрошил и разделал так, что из огромной ее печени можно
было сварить уху. Остальное, белое, нежнейшее мясо годилось для гриля. Сварив и
почистив, раскрывшиеся в кипятке мидии, отложил их на время в сторону, имея в
виду приготовить из них изумительный по вкусу крымский плов. Рапанов и крабов
без всяких затей забросил в ведро и поставил на огонь. Помидоры, огурцы, зелень
покрошил в эмалированный тазик, основательно сдобрив зеленым жгучим перцем
винным уксусом и местным самодавленным маслом.
Управился со стряпней часам к
семи, когда спала жара и вернулись с пляжа моя жена с дочерью и шестеро
гродненских прелестниц. Вина, как всегда, оказалось мало. Пришлось докупать у
хозяина. Оно было попроще, чем у Венеры и Наримана, но то же вполне пристойное.
Я рассказал вам эту историю,
во-первых, для того, чтобы утолить первое, острое ностальгическое чувство о
временах и нравах бродячей юности, а во-вторых, чтобы убедить вас – кроме
анатолийских, кипрских и прочих, более экзотических курортов, остались еще
местечки в “ближайшем зарубежье”, где под легкой лессировкой цивилизации можно
обнаружить первозданные радости, позволяющие почувствовать себя единым целым с
морем и солнцем, осознать почти первобытные, но такие важные для мужчины
чувства добытчика и кормильца.
БРЮТ ПО ШАЛЯПИНСКИ
Обогнув на маршрутке генуэзскую
крепость Суу-Дага, через десять минут кружения по прибрежному серпантину, можно
оказаться в Новом Свете. Местечко тоже популярное у знающих людей. Правда,
сейчас вся его набережная заставлена палатками с разной курортной дребеденью и на маленьком пляже яблоку негде
упасть, но, честно говоря, перспектива купания в Новом Свете меня никогда не
прельщала. Знаменито это поселение вовсе не пляжем, а своим заводом шампанских
вин, построенным, когда-то в местных
пещерах еще князем Голицыным. Во времена моей юности, здесь, на самом берегу,
стояла будочка, в которой продавалось в разлив молодое, только что из завода,
еще не газированное и не выстоявшееся шампанское, брют. Брют – это значит
“самое сухое”. Только такое шампанское считалось настоящим до тех пор, пока
мадам Помпадур, фаворитка короля Людовика ХV, не придумала добавлять в него сахар, чтобы не было очень
кислым и, тем самым, положила начало всяческим “полусухим”, “полусладким” и
“сладким” разновидностям этого вина.
Будочки с
шампанским-полуфабрикатом, естественно, сегодня в Новом Свете вы не найдете. Но не огорчайтесь. В заводском
магазинчике смело покупайте две бутылки “брюта” и, не задерживаясь, чтобы вино
не успело согреться, выходите на голицынскую тропу, которая, опоясывая скальный
монолит, приведет вас в шаляпинский грот - огромную пещеру, в которой,
используя ее фантастическую акустику, когда-то пел сам Шаляпин. В гроте нынче
грязновато и не прибрано. Не обращайте внимания. Присядьте на плоский камень у
самого уреза воды, раскупорьте бутылку вина и выпейте его из горлышка,
захлебываясь искрящимся, пузырящимся, веселым и легким напитком. Поверьте, пить
это вино нужно только так: либо из хрусталя, либо из горлышка, глядя на море и,
ощущая истомленной солнцем спиной, прохладное дыхание огромной пещеры, в
которой, кажется, еще живет и бьется могучий бас Шаляпина.
Однако, не увлекайтесь… Вам еще
предстоит пройти по головоломной тропинке, которая вьется вдоль тела скал, то
взлетая наверх, то спускаясь к самой воде. Быть в Новом Свете и не прогуляться
в Лазурную, Разбойничью и Царскую бухты, по меньшей мере, опрометчиво. Я не
знаю более красивой и гармоничной бухты на всем крымском берегу, чем Царская.
Имя свое не татарское, исконное, а современное, российское, она получила после
того, как здесь изволил причалить на яхте и провести день Николай II. Бездонная, с бирюзовой
водой, просвеченной до двадцати метров в глубину, огороженная со всех сторон
головоломными скалами, она наполнена пряным, смоляным ароматом реликтовой
крымской сосны, который стекает из заповедной рощи, к самому морю.
Когда-то, очарованные дикой
красотой и уединенность этой бухты, мы располагались в ней не разбивая палаток,
чтобы не привлечь внимания пограничников, иногда появлявшихся здесь с ночным
дозором, а просто расстелив спальники под благоухающей сосной, уносились в
неожиданный сон, который легко накатывал с последним солнечным лучом и
прерывался столь же легко, вспугнутый первым проблеском следующего дня.
Пожалуй, сейчас вам уже не
удастся испытать того блаженного чувства уединенности и благорастворения в
природе, которое испытывали мы в этой бухте в юности, но, все же, если
окажетесь тут, попытайтесь “выжать” из этого волшебного местечка, как воду из
губки, все радости, которые оно хранит,
до самой последней капли. Попробуйте, если хватит духу и умения, прыгнуть в
море со скальной площадки, с которой, когда-то ласточкой сигали мы, стараясь не
отстать от местной “летучей” пацанвы. Попробуйте достичь дна в этой бухте и
взгляните из придонного сумрака на далекий, яркий свод, который покажется вам
недостижимым, но все же достигнуть его будет нужно, поскольку там наверху, где
бездна воды смыкается с бездной неба будут ждать вас и свет и воздух.
А, впрочем, пожалуй, не стоит!
Соразмеряйте свои силы и возможности. Море и горы не любят неосмотрительных и
бесшабашных. То, что удавалось однажды нам, когда мы были молоды, влюблены и
беспечны, пожалуй, невозможно повторить сегодня, как невозможно войти в один
речной поток дважды. Оставим прошлое в прошлом. Я уверен, вы сами сможете найти
в Крыму и свои бухты, и свои воспоминания, которые сохраните на всю жизнь.
Об одном прошу, когда приплывет
с первой звездой последний катер из Нового Света, чтобы забрать вас из бухты -
обессиленных, и уже ни на что не гожих – возьмите себя в руки и заберите с
собой апельсиновые и арбузные корки,
окурки, пустые пластиковые бутылки. Уйдите из этого места такими же, какими
пришли - просветленными, с тихим очарованием в душе.
У МЕДВЕЖЬЕГО ВОДОПОЯ
Крымский “Медведь” опустил
башку в море, чтобы напиться, на самом краю артековского пляжа. С другой
стороны этот пляж замыкает скальный “палец”, у основания которого генуэзские
колонисты построили дозорную башню, чтобы следить за оттоманскими пиратами.
Когда я, в пору беспечной юности, пешком путешествовал по крымским пляжам и
берегам, от дозорной башни генуэзцев в Гурзуфе, еще оставались едва приметные
руины. Потом на этих руинах начали строить свой пансионат советские
комсомольцы. Для чего им понадобилось строить пансионат именно на месте старой
крепости – не знаю. Пансионат они не достроили, но крепость загубили. Впрочем,
история со строительством, происходила уже тогда, когда я резко оборвал свои
ежегодные вояжи в Гурзуф.
В Гурзуфе я обычно заканчивал
свои летние каникулы многие годы подряд. Как правило, здесь, в Доме творчества
имени Коровина, в старой усадьбе замечательного живописца, которая перешла по
наследству к Союзу художников СССР, в августе отдыхали мои родители и, закончив
горные альпинистские маршруты, я добирался от берегов Абхазии до Гурзуфских
пляжей, имея целью - присоединиться к семье.
В Гурзуфе мне было все знакомо.
Со скального “пальца”, я однажды чуть не рухнул на мелкую гальку всесоюзной
пионерской здравницы. После кавказских горных маршрутов, простенькая скала в
Гурзуфе, казалась домашней и вовсе не опасной. Как всегда случается, опасность
подстерегала там, где ее и помыслить было невозможно.
У чеховского домика, дачного
наследия другого российского корифея, литературного, на плоском и горячем камне
“Ложка”, поджаривался. Здесь же и
купался - в микроскопической и удивительно чистой бухточке, игнорируя
цивилизованное курортное времяпровождение.
От “чеховской бухты”, места где
стояли шаланды местных рыбаков, уходил в море на промысел пикши и ставриды,
вместе удивительным своим приятелем – Мишей, который в детстве путешествовал с
цыганским табором, в юности закончил цветоводческий факультет грузинского
сельхозинститута, а, когда я с ним
познакомился, работал пожарником в Ялте. Прожив пеструю и необычную жизнь, Миша
становился самим собой только тогда, когда отчалив от берега, доставал из
рундука своей моторки замызганную капитанскую фуражку и, воздев ее на лысеющую
свою голову, начинал нескончаемый и фантастический треп “за жизнь”. От него я
почерпнул, много полезных сведений об обитателях черноморских пучин, о лунных
течениях, о знаменитом “Мускате белом “Красного камня”, вине, сотворенном из
винограда, который набирает свои солнечные кондиции в еинственном месте на
планете – маленьком местном винсовхозе, расположенном чуть выше Гурзуфа на, в
самом деле, красных и каменистых почвах. Миша рассказывал, что сэр Уинстон
Черчиль на конференции в Ялте, отведав этого вина, предложил своим
сотрапезникам - Сталину и Рузвельту, встать и пить его стоя. И, ничего, встали,
как миленькие. На мое замечание, что уж Франклин Делано Рузвельт встать никак
не мог, поскольку был парализован и проводил жизнь в кресле каталке, Миша
уверенно возразил, как будто сам был свидетелем:
- У Рузвельта было два
адъютанта, здоровенных матроса – один черный, другой белый… Они взяли его под
локоточки и приподняли… Что же, ты думаешь, осмелился бы он сидеть, когда сам
Сталин встал?!..
От Миши я, например, узнал, что от набережной Гурзуфа до
Ай-Даларов, двух скал близнецов, высящихся далеконько в море, было до революций
провешена подвесная дорога, ведущая прямиком в зал итальянского ресторана,
который предприимчивый потомок генуэзских колонистов, ухитрился “прилепить” к
одиноким скалам, торчащим посреди моря.
Когда я выразил сомнение в
правдивости этого Мишиного рассказа, он не стал убеждать меня, а, просто,
положил руль на борт и направил свое суденышко к Ай-Даларам. Продемонстрировав
мне и площадку, где стоял ресторан, и лестницу, которая вела в бальный зал, и
ржавые останки станции подвесной канатной дороги.
Однако, я отвлекся, поскольку
хотел рассказать вам о том, почему резко и бесповоротно вычеркнул я Гурзуф из
списка мест близких моему сердцу.
В Доме творчества имени
Коровина, была чудесная библиотека, оставшаяся еще с тех времен, когда ее
собирал сам хозяин дома – живописец Константин Коровин. Подозреваю, что часть
библиотеки, уже при советах, составил и книжный сбор из домика Чехова. Так,
что, вполне возможно, что в библиотеке Дома творчества были тома, которые
держал в руках, читал и Антон Павлович Чехов.
Книги эти, в кожаных
переплетах, с золотым обрезом, изданные еще знаменитым Сытиным, стояли на самых
верхних полках книжных шкафов с умыслом – во-первых, для того чтобы не
бросаться в глаза и, во-вторых, чтобы их не обнаружили праздные курортники,
которые имели моду, таскать библиотечные книги на пляж.
Каждый раз, приезжая, или
приходя пешком в Гурзуф, я первым делом шел на свидание к этим книгам.
Забирался на стремянку, доставал их с полки, нежно поглаживал корешки,
переворачивал слегка склеившиеся страницы. Именно здесь, в гурзуфской
библиотеке Дома творчества художников, познакомился я с энциклопедией Брокгауза
и Эфрона, открыл для себя, бывших под запретом Зинаиду Гиппиус, Сологуба, Сашу
Черного, Игоря Северянина, Ивана Бунина – всех тех, кто в большей или меньшей
степени определял понятие серебряного века российской словесности.
Были в библиотеке, кроме
беллетристики и поэзии, книги с
философскими, историческими сочинениями, были серьезные исследования в
области римского права, здесь же я с огромным интересом, впервые, попытался
вникнуть в конструкции общественного хозяйствования незаслуженно забытого в
нашей стране великого экономиста – Чаянова.
Думаю, вам понятно, что это
были за книги и почему, мальчишка, в крови которого, уже тогда, видимо,
поселился вирус, которым заражены все смотрители кунсткамер, собиратели,
коллекционеры, хранители древностей и исторических парадоксов, бежал на
свидание к этим книгам, как не бегал на свидания со своей первой любимой
девушкой.
Однажды я этих книг не нашел.
Я облазил все заветные полки. Я
думал, что, может быть, их переставили в другое место, и начинал поиски заново.
Наконец, один год и откровенно симпатизировали друг другу. Библиотекарь –
пожилая женщина, очень интеллигентная и, видимо, помнившая иные времена, отвела
глаза…
-
А, где?.. – спросил я, почти задыхаясь от
волнения.
-
Нет!..- ответила она сухим голосом…
-
?..
-
Их уже,
нет!.. – добавила, и не захотела смотреть мне в глаза…
-
Как, то есть, нет?
-
Очень просто, они отслужили свой срок и были
списаны…
-
Кто?..
Книги?.. -
-
Оказалось, что у книг есть балансовый срок
годности, который вышел и их списали…
-
Ладно, списали… Но вы то их, списанные, забрали?
Ну, хотя бы к себе домой…
-
Идите, Олег, идите… Отдыхайте…
И неожиданно, сорвалась:
-
Что ты мне душу рвешь, мальчик!.. Комиссия по
списанию обязала вынести их на пляж и сжечь…
Она не зарыдала, видимо, свое
по этому поводу - уже отрыдала.
Я тоже не расплакался. Просто
вышел из библиотеки, прошел в свой номер, молча побросал вещи в рюкзак, вышел
на дорогу, сел в троллейбус, уехал в Сммферополь и улетел домой, ничего никому
не сказав.
Больше в Гурзуфе я не бывал
никогда.
Ну, да ладно, что мы о
печальном…
Пожалуй, поделюсь я с вами еще
одним заветным местечком, из тех, немногих, что остались в жизни. Местечком,
которое люблю и без которого не представляю себе себя.
КАЗАНТИПСКИЕ КРЫЛЬЯ
Если вам придется ехать по
крымской трассе из Феодосии в Керчь, сойдите с автобуса ровно на половине
дороги. На развилке, где будет стоять указатель к райцентру Ленино, непременно
будет ожидать пассажиров упитанный и веселый таксист Володя. Он запросит у вас
до Казантипа, вернее, до села Мысовое -
20 гривен. Сторгуйтесь с ним за 15. Он довезет вас до того места, где
кончается дорога, упираясь в глинобитный, маленький магазин, внешне не
изменившийся ничуть с тех пор, когда 20 лет назад я приехал сюда впервые.
Володя поможет вам найти квартиру и по деньгам, и по вкусу. По дороге,
разговорившись, вы выясните, что Володя геофизик, кандидат наук. В чем дело,
поймете позже, когда узнаете, что здесь, на тектоническом разломе, на
водоразделе между Черным и Азовским морем, когда-то начали строить атомную
электростанцию. Начали, но не достроили. Случился Чернобыль - и строительство
остановили, не загрузив реактор ядерным топливом. С тех пор в пяти километрах
от дороги стоит, пустуя, циклопическое здание, которому никак не могут найти
применения, а бывшие специалисты, получив квартиры в городке, построенном
союзным Минатомом, так и осели здесь, потеряв работу по специальности. Сам Казантип, собственно говоря,
мыс. Круглый и вогнутый, вроде гигантского казана - отсюда название. К казану
ведет узкий перешеек, врезанный в южное подбрюшье Азовского моря, с одной стороны
омываемый водами Русской бухты, с другой – Татарской. Если ветер дует с Русской
- то на Татарской - тишь да гладь. Если с Татарской то, конечно, наоборот.
Казантип – центр энтропии. Он сопротивляется всяческим новшествам и новациям.
Если он победил атомную станцию, то стоит ли удивляться, что здесь пустуют и
прорастают масличным лесом начатые строительством, но не законченные,
заброшенные пансионаты, дома отдыха и т. д.
Над Казантипом, по моему
разумению, открыта вселенская воронка, по которой в вашу душу будет вливаться
космический покой, рождая неспешные и весьма глубокие мысли. Сидя у магазина и
беседуя с аборигенами, вы неожиданно поймаете себя на том, что вам хочется
писать стихи. Более того, если вы придете домой и запишете слова, которые
роились у вас в голове – окажется, что они, в самом деле, складываются в
строфы.
Казантип – лучшее место в мире
для детей, стариков, поэтов и философов. Детей можно отпускать на море одних –
с ними ничего не случится. Море здесь теплое, нежное, удивительно прозрачное и
мелкое. Берег – словно специально отсыпан из манной крупы. Такой здесь песок. У
стариков в Казантипе давление стабилизируется и становится, как у космонавтов.
Философы и поэты, как я уже говорил, имеют возможность созерцать сою
бессмертную душу, беседуя иногда с космосом и мирозданием, иногда с
аборигенами, среди которых можно встретить бывших университетских
преподавателей философии, торгующих, между делом, дынями со своей бахчи.
Когда я приехал сюда впервые,
вдвоем с моей старшей дочкой, которой тогда было лет шесть, я любил рыбачить. И
каждый день, за полчаса до восхода, грузился в лодку со снастью для ловли
бычков. Чтобы дочка не испугалась, проснувшись одна, укладывал ее досыпать на
рундуке и мы вместе уходили в море, которое казалось просто стеклянным. Однажды
к нам приплыла стая дельфинов и устроила фантастический хоровод вокруг нашей
посудины. Они выпрыгивали вверх и ныряли, не тревожа стеклянной глади вод и не
породив на ней ни малейшей ряби. Только с шумом выдували из дыхала столбы
брызг, да что-то щебетали на своем дельфиньем языке.
Мыс Казантип изрезан
маленькими, чрезвычайно уютными бухточкам. Однажды с московскими друзьями мы
отправились в одну из них. Пока я ловил мидий для своего коронного блюда –
“мидии запеченные в собственном соку” – попросил их собрать топлива. Они честно
бродили среди ковыльной степи в поисках дров. Дров не нашли. Откуда им там
взяться! Поняв в чем дело, быстро собрал кучу кизяка – высушенных до звона
коровьих лепешек и разложил костерок под специально оставленной кем-то для этих
целей ржавой жестянкой. Горят кизяки замечательно. Жарко и без дыма. На них и
испек моллюсков. Для рафинированных москвичей – это стало откровением. Потом,
правда, освоившись с казантипской энтропией и сделавшись много проще, они, как
и я, тоже никуда уже не спешили, и ничему не удивлялись.
В тамошних местах ушлые
киношники снимали “Короля Лира”, “Всадника без головы” и еще добрый десяток
фильмов названия, которых не столь звучны. Мой хозяин и друг Виталик Трегубов,
потомственный азовский рыбак и главный рыбоохранитель азовского осетрового
стада, снимался во всех массовках, но это не произвело на него никакого
впечатления и не оставило никаких зарубок на его судьбе. Однажды в своем
огороде он выкопал почти совсем целую греческую амфору и подарил моей жене.
- А, что такого! – древнегреческая
гончарня стояла сразу за домом его матери, а развалины дозорной башни греческих
пиратов до сих пор явны в распадке над бухтой Сракомойка.
В августе, по ночам, море в
Казантипе горит. И если вы пойдете искупаться в парной после жаркого дня воде –
а вы непременно пойдете – рекомендую не закрывать глаза, плавая под водой,
тогда вы увидите волшебной зрелище. Увидите, как ваше тело ласкают огненные
феерические струи - это светится планктон, которым питается, нагуливая жир, и знаменитая азовская хамса, и не менее
знаменитая барабуля.
Тогда же, в августе, в Казантип
на “навороченных” джипах съезжаются серфингисты, уже отметившиеся и на
Адриатике, и на венгерском Балатоне. Они уверяют, что лучших чем в августовском
Казантипе условий, для полетов на досках, влекомых по гребням волн либо
парусом, либо воздушным змеем нет нигде в мире. Когда сотни серфингов
расправляют многоцветные свои паруса и с тихим шелестом проносятся мимо вас,
заполняя море, как конфетти заполняет бальный зал в новогоднюю ночь, начинаешь
понимать, что время не властно над этой вечной землей, что зря мы стараемся,
как то изменить ее, возводя реакторы, новые города, пансионаты, дворцы – все
тщетно, как тщетны были усилия греческих колонистов, татарских завоевателей,
генуэзских купцов, скифских всадников, персов, македонян, кимрийцев… Они
пролетели над этой землей, как дуновение ветерка, который колышет ковыль, как
ночной аромат дикой гвоздики, не сумевший перебороть крепкий и основательный
запах моря, соли и рыбы.
На этом я закончу первую часть
экскурсии по моей кунсткамере.
Хочу закончить ее на
элегической ноте.
Друзья мои, мои посетители, –
лето настало. И этому не в силах сопротивляться даже такой анахорет, как я.
Пришла пора отправляться в
дорогу. Право, куда бы вы не поехали, повсюду ждут вас прекрасные встречи и
невероятные приключения. Умейте только смотреть и видеть, слушать и слышать,
влюбляться и любить, замечать и помнить. Поверьте – жизнь так чудовищно коротка
и единственное, что стоит строить основательнее, чем стены и крыши – это
собственную нашу память, которая никогда нас не покинет и никогда не предаст.
