Не всегда я был смотрителем
кунсткамеры. Были времена, когда и обо мне можно было сказать: “Мальчик резвый,
веселый, влюбленный…”.
Именно в те времена и произошел
случай, который в конце концов, привел меня в лавку древностей и парадоксов, в
которой я ныне пребываю. Случилось это так…
В 1969 году с незабвенным другом моим
и наставником в области художественной критики и искусствоведения Володей
Бойко, затеяли мы документальное кино о гравюрах Франциска Скорины.
Только-только вышла в свет знаменитая монография Лявона Баразны, в которой
впервые после пятисот лет умолчания были собраны и опубликованы все гравюры
скорининских пражских и виленских изданий. Монография в то время буквально
потрясла белорусскую общественность, но Володя, в присущей ему пунктаторской
манере, высказывал неудовлетворенность недостаточной научной “абгрунтаванасцю”
заявления Лявона о том, что Скорина был автором (художником) всех гравюр,
помещенных в его книгах в Праге и в “Малой подорожной книжице” в Вильне.
И, как бы не хотелось безоглядно
согласиться с автором монографии Л. Борозной, Володина научная основательность
не позволяла этого сделать, тем более что его недоумения разделяли такие
“зубры” российского искусствоведения, как Стасов, Равинский, Каратаев,
Владимиров и известный белорусский историк искусства Щекотихин. Всем им
“мешали” гравюры, помещенные Скориной в виленской “Малой подорожной книжице.
Они разительно отличались от гравюр пражских изданий и давали основание
говорить о существовании двух художников, совершенно разных, что ставило под
сомнение авторство Скорины.
Параллельно со сценарием я написал и
статью для весьма популярного по тем временам журнала “Вокруг света”. По
неистребимой своей безалаберности, опубликованная статья не была мною
сохранена, фильм был истерт и забыт, осталась душевная неудовлетворенность. На
днях, перебирая собственный архив, неожиданно наткнулся на рукопись той, своей
статьи и решил поделиться ею с читателями “Кунсткамеры”, не исправляя в ней ни
слова, не добавляя ни строчки.
“Его
имя выбито на мраморной доске вместе с именами самых знаменитых выпускников Падуанского
университета, где в 1512 году он с блеском защитил звание доктора медицины. Он
– основатель древнейшего в Европе Пражского ботанического сада. Однако, не
только успехи в лекарских науках и ботанике прославили имя Франциска Скорины,
поставили в один ряд с величайшими людьми Высокого Возрождения по силе мысли,
по многосторонности и учености. В 1517 году в Праге выходит первая книга
Скорины – первая печатная книга на старобелорусском языке, первая русская
печатная книга. В предисловии к ней читаем: “Зуполнь выложена на русский язык
доктором Франциском Скориной, из славного города Полоцька, напрел Богу ко чти и
людем посполитым к навчению”. И потом, здесь же в Праге, он проделывает
поистине неимоверную работу – на протяжении всего трех лет переводит, готовит к
печати и издает почти все основные книги Библии.
А в книгах – прекрасные гравюры
такого класса, что Стасов сказал о них: “То изящество рисунка, то мастерство
гравюры, которые на столь короткое время проблистали в скорининских изданиях,
никогда уже больше не повторились ни в одном издании церковно-славянской печати
второй половины XVI века, всего XVII и первой половины XVIII века”.
Но, кто автор этих гравюр? – на этот
вопрос не мог ответить ни Стасов, ни Равинский, ни Каратаев, ни Владимиров, ни
знаменитый белорусский искусствовед Щекотихин. Сбивало с толку, запутывало
следующее обстоятельство: великолепные гравюры, о которых сказаны столь
восторженные слова, существуют только в пражских изданиях Скорины. Гравюры
“Малой подорожной книжицы”, которую он напечатал в Вильне в 1525 году –
разительно хуже.
Иллюстрации пражских изданий
отличаются блеском фантазии, изысканностью техники, юмором и, в то же время,
точной направленностью, которая сказать о них самому автору: “…абы братие моя,
Русь, чтучи могли лепей разумети”, а в “Малой подорожной…” – сухость и
аскетизм, характерные для поздней немецкой готики.
Это несоответствие бросалось в глаза
всем и давало основания предполагать, что сам Скорина к гравюрам никакого
отношения не имел (не мог же он, в самом деле, за десять лет разучиться
рисовать?), а пользовался услугами двух мастеров – одного в Праге, другого в
Вильне… Разобраться в этой путанице не так-то легко – ведь, в самом деле, если
в Праге, в то время жил и работал, столь блестящий художник, то он должен был
“проявиться”, как до появления Скорины в Праге, так и оставить свои следы после
его отъезда. Однако следов замечательного пражского художника, мы не находим,
хотя книгопечатание в Праге было развито по тем временам вовсе неплохо. К тому
же мы знаем, сколь бережно относился Скорина ко всем, кто помогал ему в работе,
а в книгах – ни малейшего упоминания о художнике…
Но факт, есть факт… Прежде чем
двигаться дальше, нужно попробовать
найти следы мастера, с которым Скорина, вполне возможно, работал вместе
в Праге.
Переворачиваю десятки исследований по
гравюрам XVI столетия, просматриваю старинные
книги, изданные в то время, в Праге – даже намека нет на что либо похожее на
гравюры скорининских изданий. Снова и снова просматриваю гравюры в книгах
Скорины. Их автор был не просто прекрасным художником, он был удивительно
смелым человеком с широкими гуманистическими взглядами, да к тому же еще и…
насмешник.
Ну, чего стоит хотя бы титульный лист
к книге “Иисус Сирахов”. Во-первых, он никоим образом не иллюстрирует
канонический текст – на нем изображен диспут ученых мужей-схоластов, судя по костюмам, современников Скорины. Но,
что за фигуры – самовлюбленные, с выпирающими из под ряс животами… Какая уж тут
святость – самая настоящая карикатура. Однако! Карикатура в Библии!?.. А вот –
титульный лист к книге “Руфь”. И тоже, что-то не видно святости в библейских
персонажах, - просто крестьяне работают в поле, склонились под жарким солнцем
жнецы, женщины вяжут снопы. Нарисовано со знанием дела, видно, что крестьянский
труд хорошо знаком автору… Титульный лист книги “Премудрость Божия”. На
престоле, поджав ноги, Господь, а перед ним – сам Скорина. Только глядит не на
Бога, на землю. И не благолепие у него на лице, а грусть, и руки его простерты не к Господу, а к грешной
земле. Отсюда ужу один шаг до ереси… Так
и есть – на иллюстрации к первой книге “Бытие” Господь нарисован без нимба.
Среди всякой сущей на земле живности стоит не Бог – человек. Ошибка?
Забывчивость? Ну, нет!.. Таких ошибок люди в те времена не делали, за меньшее
можно было угодить на костер. Это вольнодумство, это позиция.
Позиция принципиальная, рожденная
твердыми убеждениями, созвучными тем, которые руководили Скориной, когда он
советовал в своих предисловиях “людям посполитым” по Псалтыри учиться грамоте,
по книге “Иисус Навин” знакомиться с геометрией, по книге “Судей” – с основами
права, по книге “Чисел” - осваивать счет. Те самые убеждения, согласно которым
Скорина помещает в “Малую подорожную книжицу” светский календарь, дает
некоторые астрономические сведения.
Итак, если и был в Праге некий
художник, который делал для Скорины гравюры, то он должен был думать и
чувствовать так же, как Франциск Скорина, быть его единомышленником, разделять
его гуманистические идеалы и, пожалуй,
не будет натяжкой сказать, прожить такую же жизнь, как Франциск. Так
откуда же он возник, этот таинственный художник, вернее, куда же он подевался
из Праги после 1520 года?
Может пойти по самому легкому пути и
согласиться с тем, что сам Скорина и был автором гравюр, поскольку никакого
иного не просматривается. Ведь имел он звание доктора наук “вызволеных”
Краковского университета, а в эти науки
в те времена входили и философия, и математика, и музыка, и… рисование. Кроме
того, Скорина – ботаник, а ботанику XVI века никак нельзя обойтись без
рисования. Если к тому же вспомнить
буквицы, заставки, виньетки его книг, а они изобилуют растительными
орнаментами: в букву “Г” изящно вплетен василек, “А” – перевита цветами льна, в
букве “Ж” – мальва, “П” – клевер, “И” - фонарики, “К” – мак. И подбор цветов-то
очень своеобразный – простые полевые цветы, и выполнены со знанием дела.
Очень хотелось бы согласиться с
собственными желаниями, однако это только намеки, косвенные доводы. А для того,
чтобы утверждать авторство Скорины в создании гравюр необходимы основательные,
недвусмысленные свидетельства. Снова обращаюсь к текстам Скорины. Должно же
быть что-то, что помогло бы выйти на правильный путь, подтвердить или
опровергнуть столь соблазнительную гипотезу.
“Песнь песней”, послесловие: А совершенна
ест повелением, прецею и выкладом ученого мужа в лекарских науках доктора
Франциска Скорины из славного града Полоцька…”; послесловие к книге “Бытие” –
“Божею помощью зуполнь выложены и вытеснены повелением и пильностью ученого
мужа в лекарских науках доктора Франциска Скорины”; “Иисус Сирахов” -
“…пильность его применяеть малевание… сердце свое выдасть ко икончанию дела и
пильностью своею окрасить недоконалую речь”.
И опять намеки…Их, правда становится
все больше и больше, да и выглядят они все убедительней: ““…пильность его
применяеть малевание…”, “пильностью своею окрасить недоконалую речь” - казалось
бы, чем не свидетельство, но как же быть со вторым художником в Вильне? Его
существование разбивает в пыль казалось бы стройную систему убедительных, хотя
и косвенных доказательств. Ах, как необходимо твердое утверждение – “Это –
мое!”, а такого утверждения обнаружить в текстах не удается. Что же делать нам
с этим виленским художником? Просто детективная история какая-то…
И,
вот, тут мне улыбнулась Фортуна! Улыбка ее была мимолетна и загадочна, как
знаменитая, не дающая покоя публике на протяжении полутысячи лет, усмешка
Джоконды…
В огромном фолианте, инкунабуле, “Всемирной
хронике” Шеделя, изданной на заре книгопечатания в городе Нюрнберге, наткнулся
на знакомую ксилографию.
Бог мой, до чего похожа на “картинку”
из “Малой подорожной книжицы”…
Вначале
в жар бросило, потом озяб. Схватил книгу Скорины, положил рядом – определенно,
похожа! Достал лупу, иголку, начал считать штрихи – все сходится… А, рядом –
вторая идентичная гравюра. Что же это такое? Получается, что рисунки в “Малой
подорожной…” – не оригинальны, они перенесены из “Всемирной хроники”,
получается, что не было никакого художника в Вильно и столетний спор
искусствоведов, сравнение пражских и виленских гравюр, глубокомысленные
рассуждения – все пустое?
Назавтра
помчался в Москву к знаменитому знатоку первопечатных изданий, академику
Сидорову.
Академик
был настоящий – в атласной ермолке, очках. Он восседал в глубоком кожаном
кресле, в кабинете, уставленном шкафами с книгами. Лицо у него было длинное и
костистое, руки большие и подвижные. Дополнял классический образ человека не от
мира сего слуховой аппарат, который, словно, подчеркивал отрешенность,
остраненность старого книжника от всяческой суеты сует.
Я
поделился с академиком своими недоумениями. Он прошелестел: “Интересно, очень
интересно… У вас фотографии с собой?”…
-
С
собой, - я протянул ему фотокопии скорининских гравюр.
-
Будьте
столь любезны, там, на полке, “Всемирная хроника”… Достаньте, если вас не
затруднит…
Меня не
затруднило. Пока поднимался на стремянку, пока доставал тяжеленную книгу,
думал…
-
Ну
и ну!.. Таких книг всего пять на весь СССР и одна – у него!..
Академик
сделал тоже самое, что и я в зале минской библиотеки – стал считать штрихи на
гравюрах…
Вначале у Шеделя, потом у Скорины…
Снова у Скорины и опять у Шеделя…
-
Я
поздравляю вас, молодой человек! Пожалуй, вы поставили точку в вековом споре
титанов. Гравюры – идентичны. Не было второго художника в Вильно – был один в
Праге. В “Малой подорожной книжице” белорусский первопечатник воспользовался
досками с которых печатались гравюры в типографии Кобергеров в Нюрнберге, где
была издана “Всемирная хроника”.
-
Но,
каким образом, почему, как “доски” из Нюрнберга оказались у Скорины?
-
Это
же очевидно!.. Именно в то время в типографии Кобергеров случился скандал –
проштрафились и были изгнаны из цеха граверов два подмастерья. Они уехали в
Кенигсберг. При отъезде, видимо, прихватили с собой несколько готовых для печати
досок для ксилографий… Терять-то им было нечего. В это же время, не понятно по
какой причине, в Кенигсберг из Вильно едет и Скорина… Этот странный его вояж не
мог объяснить никто из исследователей скорининского творчества. Но, теперь все
становится на свои места – Скорина специально поехал в Кенигсберг, чтобы
встретиться с беглыми немецкими граверами и купить у них готовые для печати
доски.
Художник был один – в Праге. И им
вполне мог быть сам Франциск Скорина, поскольку он был делатель книг, их автор творец.
В Праге были ремесленники, граверы, которые могли исполнить его замыслы, его
рисунки, а в Вильно, таких мастеров, специалистов резьбы по дереву, могло и не случиться, поэтому
первопечатник предпочел купить заготовки для гравюр, уже использованные во
“Всемирной хронике”.
На этом
рукопись давней статьи обрывается, заканчивается, а вместе с ней заканчивается
и это, похожее на детектив, искусствоведческое расследование, длинною в пятьсот
лет.
С тех пор в душе у меня затеплилась
страсть к собирательству странных исторических парадоксов, которая, в конце
концов, и превратила вашего покорного слугу в смотрители домашней, скромной
кунсткамеры.
